Главу этой группы звали Мукинуддин. У него была прекрасная дочь по имени Низам, отличавшаяся набожностью и сведущая в религиозном праве. Духовные переживания Ибн аль-Араби в Мекке и символическое описание пути мистика были выражены в стихах, посвященных этой девушке. Ибн аль-Араби осознал, что человеческая красота связана с божественной реальностью, поэтому ему удалось написать стихи, в которых он не только воспел совершенство девушки, но и соответствующим образом передал идею высшей реальности. Ортодоксальному духовенству не дано видеть подобную связь, поэтому они были глубоко возмущены. Сторонники поэта, зачастую безуспешно, пытались донести до сознания людей идею, что истинная реальность может быть выражена сразу несколькими различными способами. Они ссылались на то, что Ибн аль-Араби приводил мифы и легенды, а также традиционные исторические материалы для описания скрытых в них эзотерических истин, делая это в развлекательной форме. Но во времена Ибн аль-Араби, так же как и сегодня, очень немногие понимали, что один и тот же фактор может обладать многими различными смыслами. В лучшем случае обычный человек способен допустить, что «прекрасная женщина – это божественное произведение искусства». Он не в состоянии одновременно воспринимать красоту женщины и божество. В этом заключается суть проблемы, связанной с суфийской точкой зрения.

Вследствие этого «Толкователь желаний» внешне выглядит как сборник эротической поэзии. Прибыв в Алеппо – оплот ортодоксального духовенства Сирии, – Ибн аль-Араби обнаружил, что мусульманские богословы называют его просто притворщиком, который пытается выставить свою эротическую поэзию в более выгодном свете, приписывая ей некий скрытый смысл. Он немедленно начал работать над комментариями к своему произведению для того, чтобы его работа оказалась в фокусе ортодоксальных мыслителей. В результате ученые были полностью удовлетворены, поскольку автор своими пояснениями поддержал их собственное видение религиозного закона. Но суфии видели в «Толкователе» и третье значение. Применяя знакомую терминологию, Ибн аль-Араби показывал им, что поверхностные вещи тоже могут быть истинными, и что любовь человека имеет несомненную ценность, но и то, и другое служит завесой для истинной реальности или является ее производным.

Именно к этой внутренней реальности он нас отсылает, когда признает правомочность различных проявлений формального мышления, но настаивает на истине, которая от всего этого отличается и все превосходит. Вот как профессор Николсон перевел одно из его стихотворений, которое больше всего шокировало святош, полагавших, что путем спасения идут именно они:

Романтически настроенный человек может подумать, что знакомая ему, поддающаяся определениям любовь, с которой его ум автоматически связывает эти слова, и подразумевается Величайшим

Шейхом в этом стихотворении. Для суфия же это суфизм, и обычная «любовь» является всего лишь ограниченным фрагментом, за пределы которого обычный человек при обычных обстоятельствах никогда не выходит.

Аль-Газали из Персии

в суфизме, передают всего лишь приблизительный смысл.

В тот период, когда норманны укрепляли свои владения в Британии и Сицилии, а на Запад через завоеванную арабами Испанию и Италию проникало все больше мусульманских знаний, империи ислама было менее пятисот лет. Высшее духовенство, запрещенное в исламе и тем не менее обладавшее огромной властью, отчаянно пыталось примирить методы греческой философии с Кораном и традициями Пророка. Пользуясь схоластическими методами толкования религии, эти диалектики оказались неспособны доказать свою правоту с помощью интеллекта. Распространение знаний помогло обществу перерасти рамки формальной диалектики. Прекрасные экономические условия послужили причиной появления многочисленной интеллигенции, которую уже не удовлетворяли догматические аргументы или заявления о том, что «государство должно быть правым». Государством был ислам. Казалось, что ислам распадается на части.