Читаем Судьба княгини полностью

Воевода все еще находился в походном облачении: толстый поддоспешник длиною почти до колен, крытый бирюзовым шелком, туго набитый конским волосом и простеганный серебряной проволокой, меховые штаны, заправленные в бычьи сапоги, войлочная тафья на голове, сабля на поясе. Сиречь, все что для битвы требовалось – так это наскоро броню поверх сего одеяния накинуть да шлем застегнуть.

Однако кресло – не седло, с оружием на боку в него не сядешь. И все же соблазн оказался слишком велик. И потому новый великий князь расстегнул пояс, передал его в руки ближнему воину, даже не посмотрев на то, что тот оказался из москвичей, медленно поднялся по ступеням и торжественно опустился на московский стол…

Но тут распахнулась дальняя двустворчатая дверь – и сердце Юрия Дмитриевича судорожно сжалось, ибо в Думную палату стремительно вошла женщина, вот уже половину жизни владеющая всеми его чувствами, помыслами и его душой!

С момента их последней встречи Софья почти не изменилась. Тот же пронзительный карий глаз, то же точеное белое лицо, та же стать, те же острые пальчики в сверкающих перстнях. Вестимо, может статься, что невидимые под самоцветным кокошником волосы успели посветлеть, а тело под парчовым сарафаном стало уже не столь гибким и бархатистым. Однако сейчас ничего подобного было не разглядеть. Чтобы сие узнать, женщину требовалось сперва раздеть, затем опустить в мягкую перину, осторожно коснуться губами шеи и плеч…

– Проклятье! – Юрий Дмитриевич внезапно поймал себя на том, что мысли и мечтания его помимо его воли умчались куда-то в неправильную сторону, а потому вскочил и резко тряхнул головой. – Ничего подобного!

Софья Витовтовна остановилась посреди палаты, резко приказала:

– Оставьте нас все!

В ее голосе прозвучала такая властность, что никому и в голову не пришло ослушаться. Челядь низко склонила головы и торопливо прыснула прочь.

Вдовая княгиня сделала еще два шага вперед, всматриваясь в любимого витязя. Ее сердце стучало и металось, словно попавший в силки птенчик, ее тело горело жаром, ее душа не могла найти себе места, вырываясь наружу, словно бы желая броситься вперед и самой обнять ненаглядного мужчину. Однако материнская тревога оказалась сильнее всех прочих желаний, и потому в первую очередь Софья громко спросила:

– Что ты сделал с моим сыном, подлый предатель?!

– С нашим сыном, Софья, – негромко поправил ее непобедимый воевода, спускаясь навстречу, слабо усмехнулся и пожал плечами: – Я наградил Ваську Коломенским уделом. Пусть поживет там без тревог и суеты да уму-разума наберется. А там посмотрим.

У женщины сразу отлегло от сердца.

Коломенский удел – это просто новый дом, а никакое не наказание. Раз ее Василий жив и даже не в изгнании – то он по-прежнему остается старшим мужчиной в старшей княжеской ветви. Первым наследником! И потому рано или поздно вернется в Москву на трон. Вернется безо всяких интриг, сражений и борьбы, просто по закону. Ведь ему всего семнадцать, может немного и подождать.

И вместе с наступившим облегчением, со спокойствием за сына – наверх поднялись уже совсем другие мысли и желания.

Софья сделала еще пару шагов вперед, положила обе ладони любимому на грудь и потянула носом, словно обоняя запах могучего воеводы. Слабо улыбнулась тонкими коралловыми губами:

– Итак, мой витязь, ты победил. Теперь я твоя законная пленница, и по древнему обычаю ты имеешь право делать со мною все, чего только пожелаешь. Повелевай, мой желанный. Отныне я готова исполнять любые твои прихоти, любые твои приказы и капризы до тех самых пор, покуда бьется мое сердце, покуда горит моя душа, покуда остаются силы в моем теле и покуда смерть не разлучит нас с тобою до новой встречи в прекрасном Золотом мире за рекой Смородиной и Калиновым мостом. – Женщина закинула руки мужчине за шею и без тени смирения крепко, требовательно поцеловала в мягкие прохладные губы.

– Софья, Софья… Моя ненаглядная, моя желанная, моя живительная Софья… – Чуть отклонившись после поцелуя, князь Юрий провел кончиком пальца по ее подбородку, ее губам, ее щеке, добравшись до уголка глаза. На него нахлынули, даже обрушились воспоминания. Воспоминания о пропитанной сенным ароматом страсти, о невыносимых разлуках и счастье встреч, о ворованной, запретной любви.

И о наивном, искреннем доверии брата…

И о своей подлости.

О клятве, данной Василию на его смертном ложе. Данной – и тут же нарушенной. И о зароке, данном самому себе в священной роще: искупить свое предательство и не оскорблять хотя бы памяти брата, раз уж так омерзительно обманывал его всю свою жизнь. Коли не смог стать достойным человеком в прошлом – так хотя бы искупить свою гнусность в настоящем!

Юрий пристально смотрел в желанные карие глаза – и сердце его рвалось напополам между горячей страстью и требованиями совести и чести. Между любовью и боярским достоинством, каковое шесть лет удерживало его в добровольном изгнании, спасая от возможного позора.

Шесть лет он боялся сей встречи! Шесть лет страшился, что не сможет выстоять перед сердечным недугом, перед своей нестерпимой страстью!