Читаем Судьба княгини полностью

– Я тоже люблю тебя, племянник, – согласно кивнул Юрий Дмитриевич и отвел в сторону руку. Тысяцкий Олай поспешно вложил в него пергаментный свиток, перевязанный тонкой бечевой и скрепленный восковой печатью. Князь протянул грамоту пленнику и громко, чтобы услышали все собравшиеся, объявил: – Сим первым своим указом дарую тебе, князь Василий Васильевич, прощение за смуту супротив законного правителя, а также выделяю тебе в удел город Коломну с окрестными землями, слободами, со всеми ее доходами, ловами и мытами. Тебе также дозволяется взять с собою слуг и бояр, каковые пожелают съехать вместе с тобою, а также супругу и родичей, коли они от сего переезда не откажутся.

Великий князь немного постоял с протянутой грамотой, после чего мрачно спросил:

– Кто-нибудь наконец развяжет моему племяннику руки или нет?

3 мая 1433 года

Москва, Кремль

Великокняжеская дружина вернулась в столицу тихо и спокойно – без звона колоколов, толп встречающих воинов горожан, без суеты с подготовкой праздничного пира.

Да и что тут сказать – назвать сей поход победой было нельзя. Как, впрочем, и поражением. Просто ушла дружина с одним великим князем, вернулась с другим. Только и всего. Мир не рухнул, большой крови не пролилось, никакие земли не потеряны, выкупов и даней платить незачем. Бояре и князья на своих местах и уделах остались, подати и законы не изменились, судьи тоже.

Правда, ближняя свита Василия Васильевича вслед за юным князем отправилась в Коломну, уступив свои покои в великокняжеских хоромах звенигородцам, да стража дворцовая перешла в разряд обычного служивого люда, сменившись галичанами – каковым Юрий Дмитриевич, понятно, доверял куда как более.

Вот и все.

Уже в паре верст от столицы никто никаких перемен и вовсе не заметил.

В Кремле же свита нового правителя, спешиваясь и отдавая поводья холопам – входила во дворец, с любопытством осматривалась. Тысяцкие и сотники сразу пошли к стенам, оценивали состояние башен, наличие припасов и ратных сил, проверяли оружейные комнаты. Обозники располагались в хлевах и конюшнях, расседлывали скакунов, задавали корм лошадям, разгружали возки.

Люди въезжали в свой новый дом – и потому, само собой, никакого разора и насилия никто не чинил, никто ничего не грабил. С какой стати галичанам собственными руками причинять ущерб самим себе?

Юрий Дмитриевич тоже с интересом осматривался в покоях, в каковые не заглядывал уже больше шести лет. Да и ранее бывал здесь изредка и не везде, будучи лишь гостем старшего брата.

Теперь же второй сын Дмитрия Донского оказался в богатых хоромах хозяином, и потому расписная опочивальня с высокой периной теперь принадлежала ему, равно как двойная горница перед спальней, и еще одна маленькая светелка за отдельной дверью, плюс еще две, соединенные с ближними комнатами коридором.

Часть горниц, как понимал великий князь, отводилась слугам, готовым появиться в покоях господина по первому зову. Другие светелки – самому правителю. Василий Дмитриевич, помнится, любил почитать, запивая арабские сказки хмельным медом и любуясь из окна открывающимися просторами. Однако светелка с удобными креслами и столом оказалась заставлена сундуками с земельными грамотами и податными списками и явно предназначалась для разрешения служебных хлопот; комнату с пюпитром окружали полки с молитвенниками и псалтырями – пыльными, тронутыми паутиной и никогда не открываемыми. Тоже не лучшее место для вечернего чтения. Остальные комнатушки и вовсе походили на темные кладовки. Назвать светелками конурки с крохотными окнами под потолком у Юрия Дмитриевича просто язык не повернулся.

– Или это Софья тут после смерти Василия похозяйничала? – задумчиво пробормотал великий князь. – Она до сказок тоже охоча, вполне могла и к себе всю библиотеку перенести.

Юрий Дмитриевич, продолжая исследовать свой новый дом, прошел по коридору еще дальше, толкнул дверь – и неожиданно для себя самого оказался в Думной палате. Горнице размером примерно двадцать на двадцать шагов, с двумя резными столбами, удерживающими поперечную балку, с обитыми добротным сукном стенами, и подшитым парчой потолком, с тремя забранными разноцветной слюдой высокими окнами. Но самое главное – со стоящим на возвышении троном, плотно оклеенным перламутровыми пластинами, отчего он весь казался радужным и светящимся.

– Великий князь, великий князь! – случившиеся здесь слуги и бояре, свои и московские, склонились в глубоких поклонах. – Наше почтение, Юрий Дмитриевич!

Новый московский правитель остановился перед троном, ощутив в душе легкий холодок.

Никогда в своей жизни он не думал, что однажды займет сие место! Не думал, не искал сего трона и не испытывал особого желания его занять. Все честолюбие звенигородского князя поглощала его любовь к Софье, и вся страсть к победам и достижениям сводилась к одному: к желанию сложить добытую славу к ее ногам, заслужив благодарственный поцелуй и искреннюю ласку.

И вот теперь поди же ты – вопреки его собственным стремлениям трон сам нашел Юрия Дмитриевича и теперь ждал его восхождения.