Читаем Странница. Преграда полностью

Я ждала, наслаждаясь неведомым мне доселе покоем, словно я дошла до конца своей жизни. Я ждала, сидя в темноте. Запах розы, которую я засунула себе за пояс, не встречая никакого сопротивления в недвижимом воздухе, бил мне в ноздри. Я слышала каждую машину, которая проезжала мимо дома, и шаги каждого проходящего прохожего. Всякий раз я говорила себе спокойно: «Это не он». В середине ночи я вдруг услышала медленные шаги, приближающиеся к дому, и мое невозмутимое спокойствие вдруг превратилось в своего рода безумие. Немедленно удрать, закричать, побежать вниз отворить дверь, а потом спрятаться на чердаке – я едва не проделала все это. Однако когда тот же медленный шаг донесся до меня с лестницы, я все еще сидела на том же месте. Я подумала, как во сне, что он может испугаться, войдя в комнату, и, прежде чем открылась дверь, произнесла довольно громко: «Жан!»

Он наверняка услышал, как я его окликнула, но не ответил. Он вошел в комнату, прикрыл за собой дверь, зажег свет – мы стояли друг против друга с вытянутыми вперед руками чуть пониже уровня глаз.

– Ты здесь? – произнес он после некоторого молчания.

– Да, здесь. Я тебя окликнула, чтобы ты не очень удивился, увидев меня.

– Выходит, это ловушка?

Он тихо рассмеялся, а я потеряла всякую надежду, потому что у него был такой любезный вид, он держался так уверенно, с такой легкостью, будто пришел с визитом… Он показался мне выше ростом, более красивым, но менее молодым, чем был в моей памяти. Насколько я помню, мысли мои кружились в тот миг в трех разных планах: прежде всего – вот он, передо мной. Потом: до исхода ночи я узнаю свою судьбу. И наконец: на лбу у него две бороздки морщин, он уже не ребенок, не жестокий подросток, он – мужчина, существо одной со мной породы и возраста, между нами должны быть способы общения, возможность что-то обсудить по-человечески…

Я тоже улыбнулась и сказала:

– Конечно! Ты же знаешь мое давнее пристрастие к театральным сценам, куда мне от него деться?

Какая-то тень поползла с его лба, тут же захватив все лицо, тень животная, предвестница страшного гнева, но он вовремя овладел собой и предложил мне сесть. И так как он протянул ко мне руку, я взяла ее в свою, весело пожала:

– Здравствуй, Жан.

– Здравствуй…

Я прочла на его лице выражение глубокой растерянности, но вместе с тем облегчение оттого, что он застал меня веселой, без слез, без драматических криков и угроз. Я была настолько сосредоточена на том, как себя вести, что мне показалось: я его больше не люблю. Я совершенно перестала страдать. Он сел и провел рукой по лбу.

– У тебя усталый вид, Жан.

– Да, представь себе, я теперь работаю. Мой отец уже не сможет вернуться в свой кабинет. А у меня еще нет ни привычки работать, ни охоты… не знаю, зачем я тебе все это рассказываю, ведь тебя это решительно не интересует…

Он говорил нарочито раскованно, но тем не менее в его словах звучал упрек, уже упрек, наконец-то! Наконец-то зазвучала прелюдия к объяснению любовников… Я не упускаю случая ответить и отвечаю:

– Да нет, Жан, меня это интересует. Даже очень интересует, как и все, что касается тебя.

Я чувствую, что перестаралась, он понял, на какую дорогу я его вывожу, и не стал настаивать. После этого моего прокола мы не меньше четверти часа говорили друг другу несущественные любезности и банальности. Ночное время, резкий свет из комнаты через распахнутое окно, падающий на обожженное молнией дерево на бульваре, а главное, наши задние мысли придавали этому идиотскому диалогу между господином во фраке и дамой в уличном костюме трагический колорит. Я не уставала. «Достоинство – это недостаток мужчины», и Жан первый проявил признаки утомленности. Он нервно зевнул, и этот зевок не только не оскорбил меня, а, напротив, вызвал у меня образ такого Жана, которым я обычно пренебрегала, – серьезного, занятого работой, склонившего свою крепкую шею гурмана над листком, исписанным цифрами… Крепкая шея гурмана… Волна яростной чувственности поднялась вдруг во мне из самой глубины моего нутра – кровь прилила к горлу так, что я стала кашлять, и забилась в ушах, словно тамбурин на танцах, эдакое страстное движение животного, призывающего своего самца… Я знаю, что я тогда встала, причем так резко, что опрокинула стул, на котором сидела, и выкрикнула в бешенстве:

– Ну и что?

Он тоже вскочил и, увидев выражение моего лица, стал следить за моими руками.

– Ошибаешься, – сказала я кратко. – Тебе нечего бояться. Я вот что хотела сказать: «Ну что, кончилось? Кончилось то, что было между нами?»

Он мрачно глядел на меня и злился на то, что я заставляю его ответить.

– Что кончено? Что кончено? С тебя не хватит этой жизни? Считаешь, мы хорошо жили? Тебе хочется снова начать?..

Благодаря логической перестановке наши позиции переменились: он стал тем, кто говорит, кто жалуется и кто обвиняет, а мне остается только слушать, я отвечала ему только про себя, зато от всего сердца: «Начать с начала, о, конечно, начать с начала что угодно, лишь бы это было с тобой…»