Читаем Странница. Преграда полностью

– Я буду говорить! Я буду изрекать бессмертные истины! Мне так хочется сочинить апологию, что прямо судорогой сводит бока. Жил некогда человек в долине Буа-Коломб, и вот однажды он возвращался домой. Когда он подошел к своей земле, до него донеслись из дома ужасный шум, крики и бой барабанов. Тогда, переступая родной порог, он произнес проклятие и заткнул себе уши. Тут ему шибанула в нос чудовищная вонь – он снова прокричал проклятие и зажал ноздри. Потом он кликнул жену. «Вэна, – сказал он, не отнимая пальцев от ноздрей. – Кажи мне, что за хужасный фапах и жум?» Жена усмехнулась и ответила: «Запах – от превосходного сыра, который еще не созрел, а шум – это твой сын, который играет в войну, выбивая дробь и трубя». Тогда человек этот восхвалил Аллаха и воскликнул: «Воистину мой сын рожден воином, чтобы всегда бить в барабан и могуче дуть в трубу! А что до сыра, то даже амброзия не сравнится с ним, а от его чудного аромата я просто исхожу слюной!» Потом человек сел за стол, отрезал ломоть сыра и поцеловал сына.

– А потом что было?

– На этом апология кончается.

– Смысл темен, Массо!

– Если бы он не был темен, то это не была бы апология. Темен, запятая, тире – но доступен даже женскому уму. Жан – это шумящий сын. Жан – это вонючий сыр.

– Вы хотите этим сказать, что я должна восхищаться всем, что исходит от него, только потому, что это от него. Больно уж все это просто получается.

Наш восточный сказитель, украсивший себя теперь медной скрепкой для бумаг, нацепив ее на нос, покачал головой:

– Не так уж просто, как вам кажется. Я пытаюсь при помощи барабана и сыра «пон-л’евек» объяснить вам, что есть любовь.

– Я вас ждала!

– Да вы меня и теперь еще ждете. И вы могли меня еще долго ждать, если моей слабостью не был бы интерес к Жану. Вы его любите, женщина-как-Майя?

– Я… Да, Массо.

– А он, он вас любит, простите, он вас любил. Ладно-ладно, давайте без нервов. Дитя мое, учтите, врач – все равно что исповедник, а исповедник – все равно что врач. Впрочем, я не врач и не исповедник. Ха-ха-ха! Продолжим. Вы ему писали?

– Конечно. Очень мало. Один-единственный раз, но большое письмо, в том месяце…

– И каково содержание вашего досточтимого письма?

Я переносила этот допрос с напряженной покорностью собаки, которой перевязывают больную лапу.

– Уже не помню, Массо. Что я несчастна… Что удивлена его поведением… Что он не должен был бы так со мной обращаться… Что… что у женщин тоже есть чувство достоинства…

– Хватит, хватит! – застонал Массо. – Я был в этом уверен!

Он разгибает тощие ноги, встает, завязывает развязавшийся на ботинке шнурок и холодно говорит мне:

– Можете издохнуть. Даю вам на это время.

Он делает три шага к двери, однако потом возвращается:

– Ваше несчастье, ваше горе, ваше одиночество! Ваше достоинство! Во-первых, достоинство – это недостаток мужчин! Вы, вы, вечно вы! Требовать, стонать, дуться, переживать и скрывать под всем этим ваш вечный порок: неспособность чем-либо обладать! Пф! И даже фи! Требовать, и всегда немножко одновременно!

Я не смогла не улыбнуться:

– Немножко?.. Но почему? Я лично согласна и на все! Не моя вина, если…

Мой домашний черт прерывает меня, разрубая воздух своей фанерной ладонью:

– Ваша, ваша вина! Опять вы! Я сказал «немножко», потому что вы хотите от Жана только его любви. И не говорите, что это «уже немало»! Вы тратите все свое время, чтобы сталкиваться лбами. Эта позиция пригодна только для легкой связи, не больше! А вот войти в его душу и пустить его в свою – это уже совсем другой коленкор. Да, принять его в себя, нести в себе так, чтобы все его проявления, переливы всех его состояний – веселья, гнева, страдания, чувственности, вместо того чтобы трогать вас в той же мере, в какой они трогают других людей, вы могли бы ощущать как свои собственные… Скажите, тупое выражение вашего лица – это что, знак понимания?

– Да… Подождите, Массо, я хочу это сказать по-другому: я нахожусь в тени, но мне на это наплевать, если я несу фонарь. Я вас верно поняла?

– Грубо и невыразительно говоря – да.

– Но… А он, Массо?

– Что он?

– Да вернет ли он мне это той же монетой? Должен ли и он нести меня в себе, как вы изволили выразиться, до такой степени, чтобы, застав меня в объятиях другого мужчины, восклицать: «Ах, как мое отражение хорошо умеет любить!»

– А вот это вас решительно не касается. Какое вам до этого дело? Как будто женская любовь имеет что-то общее с нашей любовью!..

«Наша любовь…» Он укачивает себя, упираясь одной ногой в пол, словно общипанная цапля. Он говорит о любви с пафосом и категоричностью, это странное существо, так мало похожее на мужчину…

– Если любовь, которую вы испытываете к своему любовнику, его хоть в какой-то степени к чему-то обязывает, это уже не настоящая любовь.

– То, что вы от меня требуете, – это материнское чувство.

– Нет, – возражает Массо. – Материнский инстинкт не прогрессирует. Он рождается разом, во всем своем объеме, во всеоружии, готовый пролить кровь. В то время как любви любовников дано тяготеть к совершенству.

– Это что, совет?