Читаем Странница. Преграда полностью

– Да ведь вы меня даже не любите!

Не выпуская моих рук, Жан приподнимается и строго глядит на меня:

– А вы?

Потом он наклоняется и бережно целует меня в губы. Это получается так нежно после нескольких минут отчаянной борьбы, что я воспринимаю это как желанный отдых и запрокидываю голову на ковер. Как нежен этот полуоткрытый рот эти полные губы, которые пружинят под поцелуем и к которым надо плотно прижаться, чтобы почувствовать зубы… Я хотела бы долго лежать вот так поверженной, с сердцем, колотящимся где-то в горле… Жар, дотлевающий в камине, греет мне щеку, а его отсвет отражается в серебристо-серых глазах, чуть ли не вплотную приблизившихся к моим… Сколь сладостен миг, чтобы можно было настолько забыться и подумать: «Вот я и освободилась от необходимости думать. Целуйте меня, губы, для которых я – только губы». Но эти губы принадлежат врагу, который звереет от поцелуя, который знает, что я побеждена, и уж точно не пощадит меня.

Исполненный гордости, уверенный в своем триумфе, он проявляет варварское презрение к обходительности. Он спутывает мои волосы, мнет юбку и тонкое белье и все это откидывает в сторону, словно у него нет времени меня раздеть… Мне становится стыдно, и я шепчу ему: «Подождите…» Я расстегиваю булавку, которая может уколоть, и пряжку, развязываю бант. Это я, распластанная на ковре, упираюсь в него ребрами, предлагаю Жану свое тело, словно гуттаперчевую подушку, хотя оно и измучено борьбой… И когда он, уже отдыхая, умащивает свою голову со спутанными, закрывающими лоб волосами, с опущенными веками и полуоткрытым ртом на моем плече, я чувствую себя самой счастливой…

* * *

– Тебе хорошо?

– Хорошо.

Поваленная навзничь, раздавленная, я лежу неподвижно, и мне кажется, что я упала на эту кровать с очень большой высоты. Сквозь открытое окно до меня доносится свежее дуновение ветра, меня касается луч заходящего солнца, а когда по улице проезжает грузовик или автомобиль, я вижу, как на потолке пляшут отблески воды, налитой в стакан… У меня слегка кружится голова, потому что я ее так запрокинула, что лоб оказался ниже подбородка, но я не меняю положения не только из лени, но и из расчета, чтобы лицо оставалось в тени.

Я вижу лишь потолок и пляшущие отблески сквозь сетку моих спутанных волос… Когда-то давным-давно, когда я была еще маленькой, я видела небо в просветах между колосьями ржи… Его рука вытянулась вдоль моего бедра, и я едва слышно бормочу:

– Лежи спокойно, мне так удобно.

Однако рука двигается вверх, чтобы поддержать мой затылок, и я не протестую, я удобно примащиваюсь к этому телу, распростертому рядом, сейчас оно служит мне подушкой или скатанным ковром… Я замираю возле него и тихо смеюсь…

– Чему ты смеешься? – В голосе Жана – недовольство.

– Смеюсь, потому что слышу твои движения. Только что ты протянул ту руку к столику, на котором стоит ваза с фруктами, но не смог до них дотянуться и, сожалея об этом, снова уложил руку на край кровати. Скажи, разве не так?

– Так. Но придвинься поближе, я тебя не вижу…

– О нет, нет, – простонала я, словно раненая. – Если я сейчас шелохнусь, во мне что-то сломается… Подожди…

Он молчит, а я жду, с наслаждением жду, чтобы силы вернулись ко мне.

Сколько времени прошло с того часа, как мы, обнявшись, упали на ковер перед умирающим огнем в камине? День? Год? Один день всего, а кажется, что это было так давно. Сегодня я снова пришла к Жану, мы вместе позавтракали, а после завтрака поднялись в его комнату. Он не закрыл окна, не задернул занавески. И я во всем ему соответствовала. Наши объятия напоминали хорошо срепетированную гармоничную борьбу.

Никогда прежде я не испытывала ничего похожего, такого умного ликования плоти, которая мгновенно признает своего хозяина и с радостью подчиняется ему, спешит угодить, делается покорной, способной творить чудеса… Боже, как это красиво, как естественно и совсем не похоже на любовь.

По судороге, пронзившей нас обоих при первом прикосновении наших голых колен и рук, пытавшихся сплестись в нерасторжимый узел, я почувствовала, что начинаются бесценные часы, когда никого из нас не подстерегает опасность разочарования. Я горжусь тем, что он мне дал не больше, чем я ему. Все между нами было безупречно, и я хочу, чтобы наш отдых был на высоте пережитого наслаждения. Поэтому я удобно устраиваюсь, прижимаюсь к Жану, и в то же время моя нога убеждается в том, что его нога тоже отдыхает, доверчиво касаясь моей, не делая вежливости ради никаких страстно-конвульсивных движений…

Мы почти не разговаривали, но все же обменялись несколькими необходимыми, приятными и правдивыми фразами. Он сказал мне:

– Какие у тебя красивые руки, а когда я тебя приподымаю, мне так приятно ощущать тяжесть твоего крепкого тела!

А я в свою очередь ему призналась:

– До чего же ты мне подходишь! У тебя гладкая, сухая и теплая кожа, похожая на мою…

Когда я сказала ему, что он красивый, он выслушал меня серьезно, не стал отшучиваться, и я увидела в этом проявление скромности, поскольку его тело и его лицо…