Читаем Странница. Преграда полностью

О, прохожий с переменчивым настроением, Незнакомец из моего сна, я знаю, какая игра была бы тебе по душе, я сама тоже о ней думаю…

* * *

«Это удобнее», – сказал Жан. Вот слово, которое может далеко завести. Конечно, мне удобнее отдать свою багажную квитанцию его лакею, чтобы он отвез мои чемоданы в гостиницу «Мёрис». Сесть в его автомобиль и тут же помчаться по лоснящейся мостовой, конечно, удобней, нежели воздержаться.

К тому же теперь мои чемоданы – это просто чемоданы, и я готова доверить их первому встречному. Я больше не вожу с собой драгоценный обшарпанный сундучок, в котором упакованы театральные костюмы, это сокровище, за сохранность которого мы с Брагом дрожали при каждой поездке: «А вдруг эта треклятая багажная служба опять потеряет сундук!»

Деревянные поперечины этого сундука, обтянутого просмоленным полотном, торчали, как ребра загнанной клячи. Его углы, которые мы с Брагом вскладчину оковали железом, не боялись дурного обращения носильщиков и небрежности рабочих сцены – они никогда не сносили вниз багаж, а катили его по лестнице, словно по склону холма… Бока сундучка, пестрые от гостиничных наклеек, привлекали глаз, а когда его открывали, то в помещении разом начинало пахнуть нафталином, крашеной-перекрашеной шерстью и чуть подопревшей кожей.

– Неужели вы меня бросите и не заедете ко мне? – спросил Жан. – Во-первых, это почти по пути, а во-вторых, мы посмотрим, нет ли каких-нибудь вестей от Майи; может быть, она звонила или написала… Если захотите, мы что-нибудь выпьем и вы стащите у меня фрукты – они наверняка будут лучше тех, что вам предложат в гостинице…

Я промолчала, и тогда Жан добавил небрежно:

– Я вас не приглашаю сегодня на осмотр моего жилища, оно настолько привлекательнее при свете дня.

Он необычайно весел и все время что-то напевает, ни минуты не сидит спокойно, всем своим видом демонстрируя радость возвращения, чему я являюсь лишь свидетелем, ибо разделить ее с ним не могу. В прежнее время, когда мы возвращались из гастролей, Браг, когда мы подъезжали к Парижу, буквально начинал трепетать: «Ах ты, моя старенькая деревушка!» Даже Фосетта, когда я брала ее с собой, нюхом узнавала пригород, начинала нервно чихать и рваться к выходу. Но я… Не станете же вы от меня требовать, чтобы, издали завидев гостиницу «Мёрис», я испытала то же чувство, что бретонец, издалека узнавший свою колокольню… Я вздрагиваю, неожиданно получив фамильярный товарищеский шлепок по колену, а потом рука в перчатке захватывает мою, как тогда, в Ницце.

– Что это вы?

– Сам не знаю, просто радуюсь. Я люблю свой квартал. Мне приятно, что мы туда едем вместе.

– Я его отлично знаю, ваш квартал. Я там жила. Когда-то…

– В самом деле?!

Его интонация меня забавляет – в ней есть порицание, но нет желания что-нибудь узнать. Наш автомобиль останавливается, и я выскакиваю, не ожидая приглашения: захотелось подвигаться, глубоко вдохнуть свежий воздух, это был неосознанный порыв, не годящийся для тех, кто намерен путешествовать вдвоем… Было уже темно, сыро и тепло. Далекой памятью я узнаю этот ночной запах бульвара Бертье, по которому часто гонят стада, и там долго стоит в воздухе запах теплого навоза, словно в хлеву или в овчарне…

Жан живет в одном из последних особняков бульвара. Мне кажется, что давным-давно, вскоре после свадьбы, мне случилось быть в этом доме… Да, мне кажется, я не ошибаюсь… Узенькая лестница наверх, налево – столовая, направо – гостиная, но теперь там стены покрашены светлой краской, а деревянные перила до блеска натерты ароматным воском.

– Странно, это совсем не похоже на дом мужчины!

– Тем не менее я сделал из него дом одинокого мужчины. Когда я предложил Майе обставить для нее этот дом, она сказала мне, что я наглец, предлагая ей такой скворечник. Маленькие особняки нынче не в моде.

– Ой, огонь в камине!..

Пламя от больших горящих поленьев освещает комнату, дверь в которую Жан только что открыл. Мой выкрик был таким непосредственным и радостным, что Жан вопросительно посмотрел на меня, как всегда подняв брови и выпятив подбородок, что придает его удивлению оттенок неодобрения.

– Конечно, вы не понимаете… Нет, не зажигайте свет, так огонь лучше виден… Вы не понимаете, что… Вот уже скоро март, значит я не видела огня в камине целый год.

– Вы смеетесь?

– Да нет же!.. И где, по-вашему, я могла бы его видеть?.. Даже в хороших гостиницах в номерах уже нет каминов. Вот и выходит…

Я замолкаю от охватившей меня лени, оттого, что мне стало вдруг хорошо. Я протягиваю руки к огню. Камин так и пылает, такое пламя, наверно, бывает только у холостяков, когда слуга не жалеет подкинуть лишнее полено. В очаге что-то гудит и потрескивает, время от времени раскаленная головешка вываливается на мраморную плиту перед камином и там сгорает дотла, словно кусочек ладана. От нее поднимается вьющаяся ниточка дыма, распространяя по комнате запахи сандалового дерева и креозота.