Читаем Стоянка запрещена полностью

– Билет на самолет, рейс в шесть сорок утра.

– Ясно. Диктуйте телефон.

– Чей?

– Свой. Надо же как-то с вами связаться, когда добуду билет. А на чём доберётесь до аэропорта?

– На такси.

– Разумно. Деньги есть?

– Десять тысяч. (Я говорю о «шулерских».) Хватит, как вы думаете?

– В один конец. Я перезвоню.

Когда я ехала в такси, жена продюсера, имени которой я так и не спросила, позвонила:

– Подойдёте в отделение милиции аэропорта, спросите Тихонова, он проводит вас в кассу.

– Спасибо огромное, извините за беспокойство! А еще одну мою просьбу вы не могли бы исполнить?

– Ну? – шумный зевок.

– Скажите, пожалуйста, утром, – пулемётно застрочила я, – Семёну Викторовичу, что «поздравлялки» я сегодня вести не могу, но на свою передачу завтра обязательно приеду.

– Ничего не поняла. Еще раз, медленнее. Хорошо, запомнила. Если Костя на мели, денег не подкинет, дайте знать, что-нибудь придумаем.

У лейтенанта милиции Тихонова была внешность хитрого русского мужичка себе на уме. Заскучавшего. Если милиция скучает, наблюдается общественный порядок. Тихонов сопроводил меня к билетной кассе и сказал, что девушке надо выдать билет из брони, она летит в Генпрокуратуру, на допрос, свидетель по делу. Люди в очереди, поначалу недоброжелательно взиравшие на меня (вот, дескать, привели блатную), стали разглядывать с интересом: по какому делу в Москву вызывают, в убийстве замешана или в экономических махинациях?

Мне как-то попалась в руки анкета советских времён, которую заполнял папа при поступлении на работу. Он начеркал в анкете и, очевидно, заполнил другой бланк. Кроме пункта «проживал ли на оккупированных территориях» – это человек, родившийся-то через десять лет после Отечественной войны! – меня поразило требование указать, находился ли под судом, следствием, проходил ли как свидетель. Разве выступить свидетелем, помочь правосудию зазорно? Это бросает тень, вызывает насторожённость? Ещё как вызывает, поняла я по косым взглядам.

Балагурство лейтенанта милиции Тихонова я оценила, когда в самолёте увидела, что треть мест пустует. Иная шутка влечёт неприятные последствия. Ко мне подсела женщина, сказала, что летит в Москву искать защиты от произвола местных властей, попросила передать её заявление следователю, который меня будет допрашивать: может, так быстрее получится справедливость восстановить. Потрясающе: проблемы бедняжки были связаны с буквой «ё» в документах. Я чувствовала себя самозванкой, которая только и способна, что рассказать про иные казусы со злополучной буквой. И всё-таки я копию заявления взяла, промямлила, что постараюсь. На вопрос, в каком уголовном деле замешана, я ответила честно: «Лучше не спрашивайте».

Столица, как известно, живёт богато. Тут зарабатывают больше нас, провинциалов. Теперь я знаю, на ком зарабатывают. Таксист, доставивший меня к воротам больницы, за двадцать минут получил треть моего месячного оклада. Деньги окончательно растаяли, когда я купила в киоске фрукты и сок. Без гостинцев к больным не ходят.

Охранник у входа в отделение травматологии, когда я сказала, что иду к Константину Аверину из седьмой палаты, молча показал на объявление, висевшее на стене. Посещение больных с семнадцати до девятнадцати часов по будням, в выходные – с десяти до двенадцати и с шестнадцати до девятнадцати тридцати. Сегодня, как назло, был вторник. Я принялась упрашивать, говорила, что приехала из другого города, что у меня обратный самолёт в семь вечера, я никак не успеваю проведать своего друга, потому что до аэропорта ещё надо добраться.

– Вход для посетителей с пяти или по пропускам, подписанным старшей сестрой, – процедил охранник.

Я его возненавидела мгновенно и остро. Счастье так близко и недоступно. Я дала бы охраннику взятку, хотя делать этого совершенно не умею. Но в кошельке купюра в десять рублей и мелочь. На что покупать обратный билет? Позвонить жене продюсера, опять просить помощи?

О, ужас! Я похолодела, вспомнив, что на телефоне кончались деньги, а пополнить счёт я забыла! Если попаду к Косте вечером – пропущу самолёт и завтрашнюю передачу. Если уйду несолоно хлебавши, то придется добираться до Орехово-Борисово, где живут приятели моих родителей, брать у них взаймы. Сколько стоит проезд на метро? Идти пешком, спрашивая дорогу? Найду ли я их дом, там дебри урбанические? Да и что толку, если тётя Таня и дядя Ваня приходят с работы после семи. Куда ни кинь – всюду мрак.

– Проход освободите, – велел мне охранник.

Я стояла каменным истуканом, мешала проходить счастливчикам с пропусками. Они брали из коробки синие полиэтиленовые бахилы, надевали поверх уличной обуви и уходили в заветное нутро больницы. Я села на диванчик и стала думать. Очень хотелось плакать и ругать себя. Надо быть идиоткой, чтобы от аэропорта на такси мчаться, не положить денег на телефонный счёт, не отщипнуть из бабушкиной заначки лишние пять тысяч рублей – сейчас не лишних, а остро необходимых… Стоп, переключись! Самобичевание непродуктивно. Костя говорил: «Ася! Когда тебе хочется поругать себя, переключись на реального виновника твоей проблемы».