- О. - Она предполагала, что должна была отреагировать на это более решительно, но почему-то не смогла.

Она чувствовала Лазаруса, как если бы он... приближался к ней физически. Как будто у него были руки, и они поднимали ее, в то время как ее собственное присутствие, казалось, исчезало.

Холодно, Лазарус, - подумала она.

- У меня было так много дел, которые я собиралась сделать, - сказала она ему, осознавая, что теряет концентрацию, начинает плыть по течению.

- Я знаю, - повторил он.

- Ты скажешь Эдмунду? Скажешь ему, что я сожалею?

- Я так и сделаю, - пообещал он.

- Интересно, есть ли у Боло души? - спросила она сквозь холодную, дрейфующую черноту. - Я надеюсь на это. Я надеюсь, что Бенджи ждет меня там. Если это так, мы оба тоже будем ждать тебя, Лазарус. Обещаю.

- Я знаю, - сказал он еще раз.

- Обними меня? - спросила она, чувствуя, как ее якорь ослабевает, ее странно отстраненный разум и мысли уплывают все дальше и дальше от ее физического присутствия.

- Конечно, - сказал этот нежный голос из темноты, и она почувствовала, как эти огромные невидимые руки крепко обхватили ее. Даже ее отстраненные мысли понимали, что это нелепо, что у Боло нет рук. Но реальность сейчас была неважна. - Я буду держать тебя до конца, Мэйника, - сказал его громкий, успокаивающий голос.

- Хорошо, - пробормотала она, прижимаясь к нему, как сонный ребенок. Она чувствовала поток между ними, сияющую, замысловато сплетенную паутину, которая сделала их единым целым, позволила им достичь так многого, и красота этого сверкала перед ее угасающим мысленным взором, как гобелен света. Но гобелен тоже выцветал, тускнел, пока она смотрела на него, и ей было странно приятно наблюдать, как он исчезает.

На какое-то время воцарилась тишина. Очень долгое время, ибо два существа объединились в гиперэвристической реальности рода Боло. И затем, в самый последний момент, Мэйника Тревор еще раз обратилась к огромному присутствию, приютившему мерцание ее жизни.

- Холодно, Лазарус, - сонно прошептала она. - Здесь так холодно...

10

Эдмунд Хоторн сидел на утесе над океаном, наблюдая, как его морщинистое серебро и чернота бесконечно катятся к нему под двумя лунами Индрани. Он мог слышать гулкое бормотание прибоя у подножия утеса, взрывающегося струями серебристой пены и вздымающейся черной воды, и свет парных лун разливался по морю, как рябь прожекторов. Ветерок на вершине утеса был резким, трепал его волосы и теребил одежду, принося ему запах океана, смешанный с ароматом цветущих по ночам вокруг местных кустов, которым они еще не удосужились дать названия.

Он поднял бутылку на высоту глаз, держа ее между собой и самой яркой из двух лун, чтобы посмотреть на уровень внутри нее. Все еще почти наполовину полная, отметил он. С такой скоростью, с какой он двигался, этого, вероятно, хватило бы ему по крайней мере до первого захода луны. Конечно, он всегда мог просто влить его быстрее, использовать для анестезии. Временами у него возникало искушение поступить именно так, несмотря на его врожденное отвращение к сентиментальной мелодраме. Было бы неплохо забыть, хотя бы ненадолго, как сильно это было больно. Кто-то однажды сказал ему, что боль - это часть жизни, что потеря - это цена, которую люди платят за то, чтобы позволить себе заботиться в первую очередь. В то время он подумал, что это была удивительно банальная вещь для достаточно умного человека. На самом деле, он все еще это делал.

Он сделал еще глоток, и гладкий, жидкий огонь потек по его горлу, как мед с легкой горчинкой.

Лорен Хэйновер была женщиной со многими качествами, подумал он со смешком, снова опуская бутылку. Она не только спасла свой промышленный модуль от Псов, но и создала удивительно хорошую винокурню. По крайней мере, она потрудилась заранее согласовать это с советом губернатора Аньелли, в отличие от одного или двух других операторов, о которых он мог подумать. И как только у нее появится возможность состарить что-то из этого должным образом и убрать этот грубый привкус, она, вероятно, станет на этом безмерно богатой. Но пока она все еще раздавала друзьям бутылочки с тем, что она называла "тестовым продуктом".

- Первая проба бесплатная, эй, Лорен? - пробормотал он. - Все в порядке. Это прекрасно.

Он понял, что произнес это вслух, и огляделся. Возможно, он прикончил эту бутылку немного быстрее, чем думал, если начал разговаривать сам с собой. Или, что еще хуже, с людьми, которых там не было. Но там не было никого, кто мог бы услышать. Никого, кроме остановившегося далеко от края утеса Лазаруса, главная батарея которого была направлена в море. И Лазарус был достаточно мудр, чтобы оставить человека наедине с его мыслями, даже если мыслитель, о котором идет речь, был достаточно пьян, чтобы высказывать эти мысли вслух.