Читаем Стакан воды полностью

— «Пункт восьмой. В связи со своим легкомыслием и бездеятельностью заместитель директора тов. Гусааков, в смысле практической пользы, представляет собой круглый нуль…»

— Нуль — цифрами или буквами? — осведомилась машинистка.

— Буквами, а в скобках — цифрами, чтобы не было сомнений. Дальше: «Трест настаивает на снятии тов. Гусаакова с работы, но я считаю эту меру неправильной с государственной точки зрения. Поскольку безработицы у нас нет, тов. Гусааков сразу поступит в другое учреждение и будет бездельничать там вплоть до момента его разоблачения. Он опять там все развалит, его опять выгонят, и он снова куда-нибудь поступит, и опять… Так ничего не получится. И нечего гонять плохих работников по кругу, а надо их на месте переделывать в хороших. Если мы этого не сумеем, то мы сами плохие работники. Кроме того, у нас в комбинате Гусаакова знают, на виду у всей знакомой с ним общественности Гусаакову будет стыдней, ему придётся взяться за ум, осознать свои ошибки и приложить к делу свои способности, которые у него есть…»

— Не всегда человек сразу раскрывает своё дарование, — мягко пояснил Семен Семенович машинистке свою мысль. — Великий физик Ньютон в школе был последним учеником и, несмотря на это, в дальнейшем, будучи ушиблен яблоком, открыл закон всемирного тяготения… Гениальный художник Суриков, который нарисовал знаменитую картину «Боярыня Морозова» и другие выдающиеся произведения, в своё время не сдал экзамена по рисунку в Академии художеств.

Семен Семенович улыбнулся растерянной машинистке, остановился, чтобы передохнуть, и взглянул в окно.

На улице опять взламывали многострадальный асфальт. На этот раз его вырубали ровными квадратами по краю широкого тротуара. Землекопы выбирали землю из этих квадратов, подготовляя места для посадки деревьев.

На старых и заслуженных центральных улицах сажали солидные многолетние липы. Каждое дерево приезжало к своему новому месту жительства на персональном грузовике, и специальный кран заботливо помогал ему сойти с машины.

На эту молодую улицу из подмосковного питомника переезжала совсем юная липовая аллея. Она переезжала организованно на новеньких грузовиках, словно воинская часть, перебирающаяся из лагерей на зимние квартиры. Машины шли колонной, в кузовах подразделениями теснились молодые деревца, и только лихой строевой песни не хватало для полноты картины.

Семен Семенович с трудом подавил в себе желание бросить все дела и немедленно присоединиться к садоводам.

Он вздохнул и отошёл от окна. Молодые деревья вернули его к мысли о будущем и о том, что он ещё не нашёл следов потерянного бессмертия.

И он ещё раз тяжело вздохнул и вернулся к приказу.

Баклажанский вошёл в кабинет как раз в тот момент, когда Семен Семенович подписал свой приказ и отложил его в сторону.

Зачем же пришёл сюда скульптор, жертвуя дорогим предотъездным временем? Формально — выгладить пиджак, а по существу — получить напутствие Семена Семеновича, услышать от него одобрение своему решению ехать в Донбасс. Ему хотелось знать, как оценит его поступки человек, прикоснувшийся к вечности.

Баклажанский отстал от событий в жизни Семена Семеновича. Он до сих пор считал, что стакан роковой жидкости выпил именно Гребешков, как тот признался ему в своё время. Ни об истории с американцами, ни о последних выводах Гребешкова он ничего не знал.

Сейчас он сидел перед Гребешковым без пиджака и исповедовался.

Семен Семенович слушал его с явным одобрением.

— Вот! Поэтому я и решил ехать, — закончил Баклажанский. — Окончательно и бесповоротно! Или, может быть, остаться? А?

— Нет, — улыбнулся Гребешков. — Поезжайте! Обязательно поезжайте!

— Но я потеряю много времени. Первую свою новую работу я покажу очень не скоро… Это ничего?

— Ничего! — почти отечески сказал Гребешков. — Зато будет что показать. А время… Ну что ж… Микеланджело, говорят, восемь месяцев ходил по Каррарским горам, все искал какой-то особенный кусок мрамора для одного памятника. Он потерял восемь месяцев, но остался жить в веках!

— Да, да, — горячо подхватил впечатлительный скульптор. — Он был прав. И Катя права. И вы правы. И Чубенко прав. А я не прав. Я еду! Спасибо вам за совет. Ваши слова для меня особенно важны…

— Почему же особенно?

— Потому что, как предполагается, вы бессмертны. И вы, наверно, все продумали. Вам виднее!

— Вы ошибаетесь, Федор Павлович, — печально улыбнулся Гребешков. — Я уже давно не бессмертен…

— Что?!