Пров появился действительно кстати, как аргумент в споре. Баклажанский даже вздрогнул. Между тем в появлении Прова не было ничего мистического. Его

приход был вызван самыми земными и даже низменными причинами — ему не хватило на пол-литра. Рассматривая скульптора как постоянную материальную базу, Пров прежде всего устремился к нему.

— Что вам угодно, Пров? — сухо спросил Федор Павлович.

Но Пров находился в таком состоянии подпития, когда онемевшие губы деформируют согласные буквы, утраивают шипящие, а гласными вообще величественно пренебрегают.

Он пошлёпал губами и произвёл неясное шипение.

— Что? — нетерпеливо переспросил Баклажанский.

— Дессь… — с трудом просвистел Пров. — Дессятщку!

— По-моему, он просит десятку, — перевела Катя. — Десять рублей.

Пров качнулся всем телом, подтверждая её правоту. Даже и в этом состоянии он не отступал от таксы.

— За что? — удивился скульптор. — С какой стати?

— Аванссс… В сшшет будушщш… — зашуршал Пров.

— Нет, — сказал Баклажанский, — не дам. Во-первых, у нас оплата после сеанса, а во-вторых, может быть, я вообще вас больше не буду лепить.

— Как так не будете? — неожиданно членораздельно спросил Пров. Возможность потери дополнительного заработка, видимо, на секунду протрезвила его. —

А как же без меня? Невозможная вещщщь… Я ведь весе могу! Хотите ущщеным, хотите ещще как!..

— Хорошо, хорошо! Нате! — досадливо отмахнулся скульптор и сунул Прову купюру.

— Сспасси! — свистнул Пров, с трудом переставляя свои глиняные ноги.

Все было безнадёжно испорчено: и обед, и спор об искусстве, и объяснение…

«Боже мой! Объяснение! — Баклажанский посмотрел на Катю и вдруг со всей очевидностью осознал нелепость происшедшего. Главное он испортил сам, своей глупой запальчивостью, своей обидчивостью, своим несговорчивым нравом. Ведь именно за обедом он собирался окончательно предложить Кате руку и сердце, а вместо этого… Нет, сейчас же, немедленно надо все исправить…»

— Катя, — вдруг сказал он. — Будьте моей женой!

— Что? — Катя даже не поняла. — Что вы сказали?

У Баклажанского вдруг пропала смелость.

— Женой будьте… — несколько тупо повторил он. — Моей. Пожалуйста…

Катя посмотрела на него с нежным сочувствием.

— Вот вы опять торопитесь… Спасибо, но я… Я не могу…

— Почему? — взволновался Баклажанский. — Нет, послушайте, так нельзя!

— Как же мы можем пожениться, — печально улыбнулась Катя, — вы видите, у нас уже до свадьбы семейные ссоры…

— Забудьте! Это не имеет значения… В конце концов пусть вам не нравятся мои скульптуры. Я согласен!

— Я не согласна, — сказала Катя.

— Глупости! Глупости! Вы же выходите замуж за меня, а не за мои скульптуры.

— Нельзя отделить человека от его дела, — мягко сказала Катя. Теперь она отчётливо поняла, что мешало ей до сих пор, почему она все время бессознательно уходила от этого объяснения. — Хорошо, предположим, я вас… смогу полюбить, — продолжала она. — Полюбить, допустим, за то, что вы красивый, весёлый, ну, вообще за то, что вы — это вы… А за что я буду вас уважать?

— Но, Катя! — в отчаянии воскликнул скульптор. — Это противоестественно! Это же…

Катя встала и жестом остановила его:

— Пойдёмте домой, Федор Павлович…

И нелепо, но решительно она добавила:

— И не будем об этом говорить.

Они молча спустились со ступенек террасы и ушли, так и не заметив укоризненного взгляда старого официанта, уносившего на кухню остывшие тарелки с двумя нетронутыми бифштексами.

Глава седьмая

ДВЕСТИ ЛЕТ СПУСТЯ

Подавленный и обессиленный событиями дня, Баклажанский вернулся домой.

Он улёгся на диван и, так и не собрав разбегающихся мыслей, забылся в тяжком и беспокойном сне.

Он спал, и ему снилось, что он спит.

Он спит. Голова его запрокинута, лежать неудобно и все время хочется проснуться. Он вертится с боку на бок и сердится на то, что будильник его не будит.

Вдруг наступает облегчение, и он открывает глаза, разбуженный продолжительным звонком.

Это не будильник, это звонок у двери.

Баклажанский радостно смеётся.

«Как во сне!» — думает он и, накинув халат, бежит к двери.

На площадке лестницы стоит девушка-почтальон и, улыбаясь, протягивает ему телеграмму.

«От Кати!» — решает Баклажанский.

Катя ушла, исчезла, но он все время думает о ней.

Он не вскрывает телеграмму.

— Скажите, — волнуясь, спрашивает он. — Телеграмма давно отправлена? На сколько она опоздала?

Девушка смеётся:

— Телеграммы не опаздывают. Теперь их пускают против вращения Земли, чтобы они обгоняли время.

Баклажанский благодарит и возвращается в квартиру.

— До свидания, Федор Павлович, — слышит он и вдруг понимает, что голос ему знаком. Конечно, это Катя! Он не узнал её. Она опять переменилась, она все время меняется.

Он выбегает на лестницу, но девушка ушла. Нет, не ушла — растаяла, исчезла. Он зовёт, кричит, заглядывает в пролёт лестницы — её нигде нет.

Он вскрывает телеграмму и читает:

«Баклажанскому Федору Павловичу

Приглашаем вас сегодня в два часа дня на осмотр и обсуждение скульптурной композиции Баклажанского…»

Не успев дочитать адреса и даты, Баклажанский оказывается на широком проспекте раньше, чем успевает сообразить, как он туда попал.