– Убил, ещё как. Не выдержал человек! Шутка ли, остаться с малыми детьми без крыши над головой, как нищему!.. Поднялся шум, сбежались люди из деревни. Он, бедняга, сам вышел и сдался властям, и его тотчас же взяли под арест…

– А дом-то продали?

– Продали. Всё ушло за долги и судебные издержки, ещё и не хватило… А Радана сначала на допрос, потом судили, дали срок, и вот он, бедняга, до сих пор не вышел. Капитан опять взялся за старое. Виноградник он получил, теперь, наверное, с другим помощником продаёт сахарную голову… Сиротки Радановы скитаются по чужим домам, а жена вскоре померла от горя… Эх, Пайя, вот как может жизнь повернуться!..

– Мы закрываемся! – крикнул официант, расставляя по местам стулья. Джука и Пайя ушли. Остальные гости давно уже разошлись. Хозяин дремлет за одним из дальних столов. Только одна лампа ещё теплится. Снаружи завывает ветер, закидывая в окна снежную крупу, и вдалеке слышно, как поют пьяные.

<p>Нехорошее число</p>

В аккурат накануне Масленой недели, 25 февраля тысяча восемьсот семьдесят какого-то года, в Смедерево, в новой кафане господина Николы, состоялся вроде как бал – или что-то в этом духе… Там были все сливки смедеревского общества, как мужчины, так и женщины – из торгового или чиновного сословия. Тут был и сам владелец кафаны Никола Йович, самый богатый человек в Смедерево, со своей семьёй: женой и единственной дочерью, о которой много говорили в Смедерево и окрестностях. В самом деле, с тех пор как Николина Савка заневестилась, все смедеревские холостяки нацепили щегольские чёрные костюмы и красивые перчатки. А практиканты всех возможных канцелярий Смедерево столько понабрали авансов, что казначеи не упомнят. Одеколоны и помады, воротнички и банты, браслеты и изящные пуговицы скупались как никогда за всю историю Смедерево… Словом, холостяки все как один франтами заделались!

Кроме Николы с семьёй на балу присутствовал и Бранко Небранович, адвокат и первейший друг Николы, можно сказать, Никола его почитает за родственника. Бранко представляет его интересы, даёт ему советы, покупает ему для дома всё, что потребуется, всё изящное и со вкусом подобранное. Это весьма подвижный, разумный, остроумный и очень общительный человек. С честными он честен, а с нечестными, ей-богу, умеет сыграть хорошую шутку. Остальные всё гости. Все одеты как положено на балу, точнее, как они видали или слыхали, что одеваются на балах в Белграде. Мужчины, кто собирается танцевать, все в изящных костюмах из салона, а женщины опять-таки все в белом! Значит, бал ни дать ни взять как в каком-нибудь белградском отеле! А чтоб ещё больше походило на столицу, пригласительные отпечатали аж в самом Белграде. Музыканты, правда, «простые». Когда их слушаешь, кажется, будто целый мешок кошек мучают, ну да ладно, какие есть.

Сразу начались музыка, танцы, разговоры. Никола, понятное дело, сел со своими в отдельной комнате и за бокалом хорошего вина разъясняет им про политику, объявляя «бунтовщиками, предателями, выродками» и так далее всех, кто что-то вякает про status quo[60].

Тут в танцевальной зале какой-то переполох. Снаружи слышится тонкий пронзительный голос:

– Да вот же пригласительный. Впустите меня!

– Что там такое? – спросил Никола адвоката, который как раз зашёл в комнату.

– Да там один, говорят, хочет внутрь, но одет неподходяще.

– Местный?

– Кажется, нет, ребята говорят, не местный.

– Да пусть заходит, – сказал Никола и продолжил свои политические разговоры.

Адвокат вышел в залу и махнул парню у двери.

– Впустите его!

Дверь открылась, и вошёл мужчина в турецкой одежде. Среднего роста, голова маленькая, лоб низкий, до половины закрыт лохмами, надбровья выпуклые, брови срослись, глазки маленькие и запавшие – не сказать, чтобы живые, усы маленькие и редкие, нос острый и вздёрнутый, рот большой, почти до ушей. Лет ему максимум 29, не больше. Но подождите, я вас кое о чём спрошу!