– Смотри, какая она стала разговорчивая, – сказала Эльзе. – Интересно, что она там ему выкладывает. – И, сделав паузу, добавила: – Может, говорит, что ее родители очень любят друг друга. – Эти слова она произнесла не без грусти. И затем словно про себя пробормотала: – А действительно ли мы любим друг друга? – И искоса взглянула на мужа.

– Послушай, – сказал он, – когда такие вопросы задает Паола, это простительно. Но когда ты после всего, что случилось, начинаешь спрашивать меня, любим ли мы друг друга, это, по-моему, уже слишком!

Эльзе вся задрожала от возмущения.

– Объясни мне толком, – сказала она, – ты ломаешь эту комедию только ради нашей дочери? Значит, мы должны оставаться вместе не потому, что между нами еще что-то есть, а лишь в силу обстоятельств?

Не оборачиваясь к ней, Каттани ответил:

– Ты очень точно выразила суть сложившейся ситуации.

– И ты надеешься, что наша дочь поверит этому обману, этому притворству? Не поймет, что ты через силу заставляешь себя оставаться со мной?

Они шли по длинному безлюдному коридору. В клинике царила мертвая тишина, от которой становилось даже как-то жутко. Комиссар потер лоб и со всей ясностью выложил, как он на это смотрит:

– Сейчас главное, о чем мы должны заботиться, – это помочь девочке выздороветь, стать психически нормальной. Я сделаю ради этого все, что в моих силах. Если надо будет обманывать – буду обманывать, надо притворяться – буду разыгрывать из себя влюбленного мужа. По-моему, это единственно правильный выход.

– А когда Паола поправится? – еле слышно спросила она.

– Тогда я откровенно с ней поговорю, скажу всю правду, не делая из этого трагедии.

Эльзе чувствовала, как горло ей сжимает волнение. Не желая расставаться хоть с какой-то надеждой, она предприняла последнюю попытку:

– Мы ведь с тобой говорили, что попробуем начать все сначала. Может быть, теперь, когда мы уехали с Сицилии и нам никто не мешает, когда нас вновь сблизила Паола, это и удастся…

Но он окончательно отнял всякую надежду:

– Нам с тобой нечего начинать заново! Наступило тягостное молчание. Потом Эльзе простонала:

– Значит, ты меня бросишь!

– Но, Эльзе, будь же рассудительна: сейчас нас обоих слишком сильно мучают угрызения совести, мы затаили слишком много взаимных обид. И хотя мы стараемся подавить их, достаточно любого пустяка; чтобы они, каждый раз все возрастая и усиливаясь, вновь прорвались наружу. И рано или поздно мы все равно опять станем врагами.

– На деле выходит, – прокомментировала она, – что ты не хочешь даже попробовать. И только потому, что боишься, что потом придется об этом пожалеть. Но ведь это еще неизвестно!

Каттани не смог сдержать раздражения.

– Да можешь ты, наконец, понять или нет, – повысил он голос, – что наше супружество умерло и похоронено?! Между нами все кончено. Понятно?

И тут позади них раздался отчаянный вопль Паолы:

– Не-ет!

Выйдя из кабинета врача и подойдя сзади к родителям, она услышала конец их разговора.

– Не-ет! Не-ет! – продолжала кричать Паола. Она пустилась бегом от них по коридору, выскочила в парк и стремглав помчалась по газонам. Отец кинулся вслед за ней.

– Подожди! Я тебе все объясню!

Догнав, он пытался удержать ее, но девочка вырывалась и истерически кричала. Лицо ее было мокро от пота, глаза вылезали из орбит.

Отец попытался взять ее на руки, но она выскальзывала, как угорь, и, задыхаясь, хрипела:

– Не смей до меня дотрагиваться! Не трогай платье! Оставь меня!

Отец снова внушал ей ужас. Он вновь у нее ассоциировался с тем, кто совершил над ней насилие. Провал в прошлое. Врач дал девочке успокоительное. Потом пригласил родителей и призвал не падать духом.

– Такие кризисы, – сказал он со своей швейцарской невозмутимостью и уверенностью, – неизбежно будут повторяться. Но не надо отчаиваться. На этот раз причиной явились вы сами, а в следующий заставить ее вновь пережить этот кошмар может что-нибудь другое – неизвестно что, любой повод. И сказать, когда девочка обретет нормальные реакции, пока невозможно.

Врач вернулся к Паоле и сел рядом с ней. Девочка уже успокоилась, только глаза у нее еще лихорадочно блестели, как это бывает после некоторых лекарств.

– Послушай, – сказал ей врач, – с тобой хочет посекретничать мама. Она говорит, что ей надо тебе кое-что объяснить. Ты хочешь ее видеть?

Паола молчала. И прикрыла глаза. Врач погладил девочку по голове.

– Хорошо, – проговорил он, – значит, сегодня тебе не хочется. Я скажу маме, что ты хочешь поболтать с ней завтра. А теперь отдыхай.

Ночью Паола вдруг проснулась. Глаза у нее были широко раскрыты. Она встала с постели, взяла на руки мишку, которого отец купил ей на автостанции, и вышла из палаты.

Пройдя весь коридор, подошла к выходу. Толкнула тяжелую дверь, и взору ее открылась сверкающая огнями Женева.

На следующее утро садовник сделал страшное открытие. В большой чаше украшавшего парк клиники фонтана плавало тело девочки. Рядом плавал медвежонок – то медленно приближался к струе фонтана, то отплывал назад, уносимый течением.

<p>Конец банкира</p>