— Не сделаю. Много у тебя еще людей, которые так не сделают?

— Таких людей нет давно. Поэтому бабушка вас и попросила помочь.

— Вот поэтому пятьдесят процентов.

— Ладно, согласен. Мы договорились?

— Слово офицера. Когда?

— Чем скорее, тем лучше.

— Самое близкое общение может происходить только на грани непонимания друг друга, вдоль этой грани или вообще в синхронизированных смысловых плоскостях… — расковыривая руками кладку, покрытый кирпичной пылью Краснов продолжал развивать теорию сетевого интеллекта, сожалея об отсутствии под рукой доски с разноцветными маркерами для иллюстраций. — Здесь пусто. Так, теперь подставляем под бой коня. Пойдемте на эф-шесть!

— Дайте отдышаться, — Журавлев отворил половинку слухового окошка и влез на крышу. — Уф, хорошо. Воздух!

— И вид потрясающий, — присоединился к нему Барбакару.

— Послушай, дорогой, — обратилась Мила к супругу. — Нам сколько осталось ходов?

— Дебют отыграли, с обеих сторон.

— Так может, вернемся играть миттельшпиль после обеда? Поспать надо.

С высоты голубиного полета улицы и переулки всегда кажутся ближе, чем когда по ним идешь, а машины и люди — наоборот. Наблюдая за огнями ночного города, Журавлев и Барбакару сидели верхом на слуховом окне.

— Кто наблюдает ветер, тому не сеять, — процитировал писатель, — и кто смотрит на облака, тому не жать. Скажите, художник, на что вы ваши деньги потратите?

— Какие деньги? — встрепенулся задремавший Барбакару.

— Если клад найдем.

— Мало ли. Мастерскую побольше куплю.

— Ну что у вас за привычка отвечать ответом на вопрос? И зачем вам большая мастерская? С вашими миниатюрами можно работать хоть в тумбочке.

— Не скажите. Чем больше мастерская, тем лучше миниатюры, проверено, — напрягся Барбакару.

— Я надеялся, что вы у меня о том же спросите. Вот поинтересуйтесь. Куда я дену деньги, когда мы продадим сокровище?

— И куда же?

— Не знаю, — серьезно ответил Журавлев. — Даже думать боюсь. Но куда-нибудь дену, это точно.

— Пальто не забудьте купить, — вставила поднимающаяся по гулкому скату Мила. — Вы свое где-то забыли весной, помните? А мы с Красновым собирается этот дом выкупить.

— Хорошая идея, — ответил Журавлев.

— Да, тогда можно будет на первых этажах сделать частную гостиницу.

— Да я не о доме, я о пальто, — Журавлев вздохнул. — Надо не забыть. Вот. Одна полезная покупка есть.

Внизу шуршали машины, и гудел тот самый далекий гул, который вечно слышен в центре Москвы, порождая у приезжих невероятные версии его происхождения, а у местных жителей давно и неразделимо слившийся с гулом в висках. Крыши старых домов тянулись к скрытому горизонту, испуганно расступались вокруг стеклянных бизнес-центров и вновь соединялись, чтобы на первой остановке от Садового кольца сойти на нет.

Если бы Журавлев смотрел не вниз, а перед собой, то, возможно, заметил бы крошечный домик на крыше, скрытый лесом антенн и дымоходов. Вокруг крыльца стояли кадки с фикусами и пальмами, а сам домик напоминал нечто среднее между таллиннским кафетерием и традиционным японским жилищем с раздвижными стенами. На крыльцо вышел Иваныч в трикотажном спортивном костюме и стал кормить голубей гречневой кашей.

Глава 7

Руку и сердце. Последняя клетка

Приблизительно в половине девятого утра пятницы неприветливое серое здание исторгло Клейна и Алимова под утренний свет.

— Вот, блин, — нарушил тишину Клейн. — Давно такого не случалось. Побили — раз. Ограбили — два. До утра личность проясняли — три. Денег нет. Паспорта нет. И даже любимой девушки у меня нет, чтобы ей на жизнь пожаловаться.

Подходя к остановке, Клейн обернулся и плюнул в сторону серого здания.

— Без документов могли и дольше продержать, — сказал Алимов. — А девушки не любят, когда при них так выражаются, вот у тебя и нет любимой девушки. Я очень прошу, прекрати негатив гнать, а то у меня такое чувство, что наши неприятности с этого и начинались. Не то я домой поеду. Честное слово.

— Да нет проблем, — Клейн хитро усмехнулся. — Больше не буду. Вот только выскажусь напоследок, и все. Если хочешь, можешь закрыть уши. Не бойся, все плохое уже случилось.

Клейн громко произнес фразу из нецензурных синонимов, добавив в финале несколько таких же неприличных прилагательных.

— Вот, сразу легче стало, — объявил он. Тотчас же перед Алимовым возникли два сонных человека в форме. Он даже не удивился, когда на него надели наручники, и, вместе с Клейном, повели обратно.

Алимова оставили сидеть в обществе неприветливого сержанта, а Клейна в соседнем кабинете усадили на привинченный к полу железный табурет. Вошел следователь — барышня лет тридцати, обладательница густых коротких ресниц и большого носа с мужественной горбинкой. Не взглянув на подозреваемого, она долго ворошилась в ящиках стола, потом подняла глаза и вперила их в притихшего Клейна.

— Ну?

— Что? — спросил Клейн.