Читаем Совпалыч полностью

Дни и ночи фиксировались в бортовом журнале, незаметно собираясь в недели. Прозрачный стенд с картой в кают-компании неизменно светился неоном, и каждое утро вахтенный стирал линию оставшегося за кормой маршрута. Когда я спросил об этом у комиссара Абрамыча, он ответил мне загадочной фразой: «Что наверху, то и внизу».

Преодолев около десяти тысяч морских миль, мы уклонились от встречи с японскими субмаринами у берегов Мадагаскара, вошли в глубины Индийского океана и взяли прямой курс на Бомбей. По моим расчетам, сухопутный этап экспедиции мог начаться со дня на день.

Мне пришлись по душе нехитрые развлечения команды…

Представляя все сложности дальнейшего путешествия, я стал особенно ценить замкнутый уют каюты, возможность спать без ограничений и концерты в кают-компании. Подводники, как мне показалось, были готовы к появлению нового человека на борту. Во всяком случае, они спокойно отреагировали на образовавшегося пассажира и лишних вопросов не задавали.

На третий день путешествия меня поселили в четырехместной каюте номер семь, своими размерами почти не отличавшейся от купе поезда, но комфортом значительно его превосходившей. Отсутствие окна, которое на железной дороге является главным развлечением, компенсировала большая акварель — отливающий серебром и ультрамарином арктический пейзаж.

В каюте проживало еще три человека: комиссар Всеволод Абрамович Третьяк, акустик Петя Крутов и курсант Саблин. Гостеприимные моряки предложили мне занять почетную верхнюю койку, что, как потом выяснилось, было с их стороны знаком уважения. Вскоре я ближе познакомился со своими соседями. Мне пришлись по душе нехитрые развлечения команды, особенно лирический конкурс писем, отправляемых, как и положено, во всех портах, куда «Гаммарус» заходил пополнить запасы воды. Прочие забавы моряков сводились к пению в кубрике и настольным играм, из которых самая популярная выглядела как шахматная доска, расчерченная на шестьдесят четыре разноцветных квадрата. По этим клеткам игрок вел свою фишку, бросая игральную кость. От некоторых полей вели стрелки вверх, ускоряя, таким образом, продвижение фишки, а от каких-то — вниз, порой уводя игрока к самому началу. Задачей участника было добраться до одной из верхних клеток, откуда стрелка выводила за пределы доски.

В сравнении с шахматами, эта игра выглядела примитивной. Я не понимал той увлеченности, с которой команда, используя каждую свободную вахту, проводила время над доской. Поклонниками игры были все мои знакомые — курсант Саблин, комиссар Абрамыч, Петя Крутов и даже механик Стас Ларионов, известный своими шумными приключениями в каждом подходящем для хулиганства порту.

Капитан Беспрозванный по-прежнему оставался для меня неизвестной фигурой. Я слышал по радио голос, отдающий приказы, но никогда не видел его обладателя. Все функции оперативного управления выполнял комиссар. Моряки не упоминали имени Беспрозванного, а на мои вопросы отвечали уклончиво. Только однажды, 22 декабря, в день зимнего солнцестояния, совпавший с праздником пересечения экватора, хлебнувший добавочного спирта Саблин предложил тост «за капитана».

— Есть люди, у которых капитан внутри! — хором ответили моряки и сдвинули кружки.

Жизнь полусотни мужчин, чья свобода надолго ограничена замкнутым пространством — тема для отдельного описания. Скажу лишь, что атмосфера на борту царила веселая, звучали стихи и песни, но находилось время и для серьезных бесед один на один, и для общих собраний. На одном таком мероприятии мне довелось побывать. Но так как утром того дня произошло событие, едва не окончившееся для меня трагически, расскажу все по порядку.

Убедившись в чистоте горизонта, капитан объявил всплытие. Свободные от вахты моряки вышли на палубу, пользуясь случаем покурить. Стоял мертвый штиль. Безоблачное небо накрыло океан сверкающим куполом, лодка застыла на тонкой линзе воды, и о существовании времени напоминала только огромная тлеющая цигарка, которую из-за дефицита времени передавали по кругу все желающие, за исключением комиссара: выращиваемый Абрамычем горлодер мог курить только он сам.