Читаем Совпалыч полностью

Владея единственной приватизированной квартирой в доме, Мила активно судилась с властями, требуя за свое выселение невозможно крупные компенсации. В незабвенном советском прошлом ответственный работник Комитета борьбы за мир, она вела войну по технологиям боевых марксистских отрядов Латинской Америки, не гнушаясь дополнять партизанские действия актами коррупции, политического шантажа и массированной пропагандой. Считалось, что старинное здание в стиле русский модерн должно было продержаться в нынешнем своем статусе еще полгода, а дальше шести месяцев никто из его нелегальных жителей в будущее не заглядывал.

Иерархия квартир была строго вертикальной. На верхнем, пятом этаже, где находилась бескрайняя квартира предприимчивой Милы, площадку украшал фикус в треснувшей кадке, на окнах сохранились дореволюционные витражи, и дверные ручки отсвечивали нечищеной медью. Кроме самой Милы и доцента Краснова, здесь жили кухарка Таня, ее жених — крепкий шахтер Кайло, детский писатель Журавлев, а также дальний родственник Милы по сестринской линии художник Барбакару. Весь четвертый этаж занимали две огромные коммуналки, отданные под съемочную площадку малоизвестному режиссеру. Творческая группа не торопилась завозить декорации и ставить свет, занимаясь таинственными «пробами». Здесь всегда было тихо.

Недра третьего этажа, в зависимости от колебаний платежеспособности и времени суток, могли вмещать от двадцати до пятидесяти человек. Жильцы представляли собой, в основном, студентов близлежащего архитектурного институт, а также их друзей или друзей их друзей. Пьянствующий детский писатель Журавлев, вселившийся одним из первых, сказал однажды, что баланс постоянно живущих на третьем этаже и временно ночующих равен соотношению провожающих и отъезжающих на Киевском вокзале в дни школьных каникул. А студентки третьего курса — художницы Ниточка и Пипеточка — утверждали, что такого количества типажей для эскизов не найти даже на переполненном футбольном стадионе. Романов же не замечал почти никого, подавленный кризисом семейной жизни. Витражей на площадке третьего этажа не было, а вот медные ручки здесь еще сохранились.

Одну комнату второго этажа занимали шесть украинских строителей, остальные пустовали. Именно до этого уровня находили в себе силы подняться коррумпированные и запуганные Милой комиссии, чтобы в новом акте засвидетельствовать свершившуюся пустоту дома.

Первого этажа не было: лестница сползала в объятия огромных размеров холла. На потрескавшемся потолке виднелись следы гигантской люстры, некогда освещавшей визитеров доходного дома. Теперь же боковая дверь в маленькую швейцарскую комнату была заколочена досками, а из подвала крепко тянуло запахом крысиного царства.

Арсений поселился на третьем этаже. Через пару дней ему стало казаться, что он прожил в этой комнате всю жизнь, а еще через пару дней появился Иваныч.

Произошло это так. Романов сидел за ноутбуком и пытался исправить неблагозвучное седьмое предложение. Всего предложений в романе было восемь, и дальнейшее развитие сюжета представляло загадку: писать было не сложно, но совершенно не о чем. Он взглянул в потолок и напечатал девятое предложение: «Стены в старых обоях восходили к потолку, словно квадратное, синее в полоску солнце». Время тонкой травинкой клонилось к горизонтали пятнадцати ноль-ноль — в банке он как раз в эту пору делал небольшой перерыв, чтобы выпить кофе и съесть круассан с крыжовником. Зажав под мышкой полбатона белого и сунув в карман халата остаток пошехонского сыра и пачку сливочного масла, Арсений отправился навстречу судьбе.

На кухне сидел старичок в трикотажном спортивном костюме и потягивал чай из блюдца. На столе перед ним лежали на белоснежном платке серый хлеб и тончайшими дольками нарезанный шоколадный батончик. Обратив внимание на вошедшего Арсения, старичок отставил блюдце и отрекомендовался.

— Здравствуйте, молодой человек. Меня зовут Иван Иванович Харламов, к вашим услугам. Для краткости — можно Иваныч.

— Арсений… э… Александрович. Романов, — произнес опешивший Арсений. — Приятного аппетита.

— Благодарю, — вежливо ответил Иван Иванович. — Угощайтесь на здоровье. Вы, собственно, какими судьбами?

— Я здесь живу, — сказал Арсений, и аккуратно положил на краешек стола хлеб из подмышки. — А вы… тоже? Живете здесь?

— Мы все живем здесь, — старик налил Арсению полную чашку горячего чая. — Только здесь и живем. Где же еще? Или вы утверждаете, что мы живем не здесь, а там? Тогда обоснуйте.

— Ну, некоторые там живут, — обосновал Арсений, вспомнив о Вере. — Например, в книгах. Когда сочиняешь что-то, или читаешь, то непонятно что здесь, а что там — в твоем воображении.

— Это графоблудство. Правильный автор ничего не сочиняет, — строго сказал Иван Иванович. — Все должно на реальных событиях основываться. Вы, я вижу — автор?

— Да, — солгал Романов.

— Ух, ты! — обрадовался Иван Иванович. — И что же вы пишете? Надеюсь, не роман своего поколения?

— Не знаю еще, — честно ответил Арсений.