Рассветает, и слышен лязг железных ворот. Должно быть, приехал фургон с хлебом. Каждый день начинается с одних и тех же звуков и тянется в изнуряющем, однообразном ритме. За всю ночь я так и не сомкнул глаз. Но это пустяки. Времени для отдыха здесь предостаточно. Клаудио, мой сокамерник, заворочался на нарах – видно, просыпается. И уже представляю, как через минуту он встанет, переоденется за ширмой и устроится своей стокилограммовой тушей на парашу. От этой мысли становится тошно. Самая большая свобода, на какую я могу претендовать здесь, – отдельная камера. Пусть даже крошечная. Зато с моими собственными звуками и запахами. Поворачиваюсь лицом к потрескавшейся холодной стене.

Если бы отец продолжал меня колотить и не сомневался в моей виновности, каким человеком я стал бы? Риторический вопрос.

Кражи

Она была красотка, ее звали Розанна. Я спросил, не хочет ли она потанцевать со мной, и она согласилась.

Первая настоящая любовь в моей жизни. Едва подворачивался случай, я сбегал с работы и на своей перекрашенной “Веспе” мчался из Казамарины, где я жил, в Джардини – навестить Розанну.

Старшая сестра Розанны, Лелла, встречалась с парнишкой из моего городка, Пеппе Темпестой. Мы с Пеппе поладили и стали вместе ездить в гости к нашим возлюбленным.

Знакомство с ним и страсть к Розанне отдалили меня от друзей детства. К тому же Тино и Нелло хотели спокойной жизни. Они отдали мне на хранение все оружие и деньги. Оружие я должен был постепенно продать, а выручку поделить с ними. Но я так никому и не продал его; точнее, я выкупил оружие у товарищей, отдав им сумму, равную его стоимости.

Наша школьная компания, а лучше сказать – банда, распалась, но дружба осталась дружбой. Общая тайна связала нас на всю жизнь.

Теперь у меня была Розанна, и после поцелуев я распалялся настолько, что должен был идти к проституткам и платить им за ночь непомерно высокую цену в пять тысяч лир. И все из-за упрямства Розанны, которая желала остаться девственницей до свадьбы.

Однажды вечером, проводив до дома своих невест, мы с Пеппе вернулись за моей “Веспой”, но не обнаружили ее в том месте, где оставили. Мопед угнали!

Я сразу сообразил, чьих это рук дело. Я давно заметил, что местные ребята как зачарованные смотрели из бара на мой мопед, пока я проносился мимо. Как-то раз один из них подошел ко мне и, сглатывая слюну, спросил о деталях.

Я ответил ему надменно и небрежно, гордый тем, что местные облизывались на мою “Веспу”.

Вот они-то и угнали, никаких сомнений. Я ворвался в бар вместе с Пеппе, который напрасно пытался остановить и успокоить меня.

Парни сидели за своим обычным столом и смеялись. Стоило им увидеть меня, как они изменились в лице и притихли, что подтвердило мои подозрения.

Я отозвал в сторону того, кто мне показался зачинщиком, и приказал ему немедленно вернуть мопед. Он сказал, что ничего не знает. Мы заговорили на повышенных тонах, потом пустили в ход кулаки.

Казалось, его приятели предполагали подобное развитие событий, они сразу поднялись со своих мест и стали наступать на нас с Пеппе. В мгновение ока мы были окружены десятком крепких парней, которые принялись избивать нас до крови.

По чистой случайности мимо проходил школьный учитель, хорошо знавший их всех, и ребята тотчас унесли ноги прочь.

Учитель подошел к нам и помог встать. Он хотел проводить нас до больницы, но мы отказались и ушли восвояси, хотя у нас ныла каждая косточка. Особенную боль мне причиняла мысль о том, что из-за меня пострадал мой друг. Я досадовал, что вовлек его в эту переделку. Но в то же время восхищался им, потому что Пеппе не сбежал и не бросил меня. Местные не просто как следует вздули меня, но вдобавок сломали ребро, о чем я узнал несколько лет спустя. Долгое время, прежде чем оно срослось, я морщился от боли всякий раз, когда наклонялся.

Но, как говорится, нет худа без добра. Впоследствии под предлогом этой травмы я уклонялся от некоторых работ в армии.

В тот день, пусть даже избитые по полусмерти, мы не отступили от правила “око за око” – угнали мотоцикл у местных и вернулись на нем в Казамарину. Однако гнев не оставлял меня, и я предложил Пеппе отомстить по-настоящему. У него тоже горели ссадины, но он дал мне время поразмыслить как следует.