Читаем Сорняк полностью

Его поведение разожгло наше любопытство. Я поднес к глазам бинокль и увидел, что Фитузо расчистил от веток какой-то тайник и принялся копать землю. Мы застыли, наблюдая за ним и сгорая от нетерпения выведать, что происходит.

Винченцо продолжал копать, пока не извлек из ямы большой пластмассовый бидон. Он откупорил крышку и осторожно поместил внутрь мешок, вернул крышку на место и снова закопал бидон в том же месте, прикрыл землю ветками и пошел прочь, постоянно озираясь вокруг: не заметил ли его кто-нибудь. Когда пастух отошел достаточно далеко, мы вскочили и ринулись к тайнику. Мы раскопали его и с большим трудом вытащили бидон – он оказался тяжелым.

Ухватившись за крышку обеими руками я, поднатужившись, снял ее. Затем мы достали мешок и вытряхнули содержимое на землю: два обреза, пять револьверов, запас пуль и сумка, которую мы тотчас открыли. В сумке обнаружилась целая куча денег – по меньшей мере несколько миллионов лир. Мы были поражены. Сердце бешено колотилось.

Иметь дело с оружием нам уже доводилось, мы даже стреляли из старого пистолета, который Нелло иногда тайком брал у своего отца. Оружие из мешка было новеньким, хромированным, изящным. Мы затолкали все обратно в бидон, схватили его за два кольца, прилаженные в качестве ручек, и оттащили на несколько сотен метров в местечко, известное только нашей компании. Перед уходом мы поклялись никому и никогда не открывать нашего секрета.

Домой мы вернулись поздно. Отец уже ушел на работу, но мать передала, что он обещал задать мне трепку по возвращении. Ее слова я пропустил мимо ушей: мысли были заняты нашим тайником. Быстро проглотив свой бутерброд, я вышел из дому, рассеянно отвечая ей: “Да, конечно”.

С приятелями мы встретились в обычном условленном месте. У Тино была перевязана голова – мать запустила в него тарелку за позднее возвращение домой. В иной раз мы посмеялись бы над этим происшествием, но не в тот день: нам не давал покоя вопрос, что делать с оружием и деньгами.

Для начала мы пересчитали деньги: девять миллионов лир, то есть девять пачек, в каждой десять купюр по сто лир.

Мы также испытали оружие, расстреляв около пяти лент с пулями. В мешке оставалось еще несколько таких лент. Потом Тино неудачно выстрелил из винтовки. Она выскользнула у него из рук, ударилась о землю и выстрелила еще раз: чудом никто не был ранен, но от грохота у нас едва не лопнули барабанные перепонки. Пожалуй, забавы с огнестрельным оружием были нам не по зубам.

Сначала мы решили разделить девять миллионов лир между собой, взять по пистолету и спрятать каждую долю в отдельном тайнике.

Черт возьми, по три миллиона на брата! Раньше мы даже в глаза не видывали таких денег! Месячная зарплата моего отца в конце семидесятых составляла четыреста пятьдесят тысяч лир. Столько же стоил новенький мопед “Веспа”[3], моя мечта. Но тогда я не мог просто пойти и купить “Веспу”, не вызывая подозрений. Впрочем, я догадывался, как это провернуть: я мог купить мопед от лица кого-нибудь другого.

Еще раньше я убедил отца купить мне старенькую подержанную “Веспу” за сто пятьдесят тысяч лир – якобы для того, чтобы ездить на работу. На самом деле от этого мопеда мне нужна была только табличка с регистрационным номером, которую я навесил на новый – краденый. Я перекрасил его в превосходный темно-синий цвет. Мопед был великолепен, хотя лишь табличка с номером досталась мне честным способом. Все остальное – обшивку, колеса, глушитель, двигатель в семьдесят пять киловатт, фары – я позаимствовал у десятка других “Весп”.

В то время, окончив среднюю школу, я подрабатывал на заводе – ради “навыков”, и зарабатывал по сорок тысяч лир в месяц. Да разве смог бы я заработать на новенькую “Веспу” моей мечты с такой зарплатой, которую я к тому же отдавал матери?

Однажды утром, по дороге на завод, я увидел отца и других рабочих, они только что закончили смену. Все были в высоких резиновых сапогах, запачканных грязью.

Не знаю почему, я хорошо запомнил эту сцену. В голове стали кружить беспокойные мысли.

В тот день я пообещал себе, что не буду жить, как они.

Собака успокоилась, вой больше не слышен. Голова гудит от набегающих мыслей. Возвращаюсь к дням юности, и меня мучит только один вопрос: почему я вырос таким?