Читаем Собор памяти полностью

С высоты укреплений Леонардо смотрел на поле битвы. Отсвет фонарей и факелов странным образом заколдовал его, и казалось, что глухой шум боя — крики, рычание, предсмертные стоны — не что иное, как отдалённое веселье праздничной толпы. Земля и небо смешивались во тьме, исколотые сверху и снизу огоньками звёзд и фонарей. Избиение завершилось. Пушки больше не стреляли. Люди сошлись в рукопашной. Поражение Мехмеда было полным. Рассвет обнажит правду: сотни тысяч убитых... добыча, которой не сожрать всем стервятникам Персии; а Никколо здесь не было.

Но если он был на поле боя с Мехмедом и Мустафой, а так оно, скорее всего, и было, то сейчас он мёртв — мёртв и погребён, как под слоем опавшей листвы, под телами убитых турок, и скоро его тело сожгут безымянным, словно нищего, погибшего волей случая.

Он спустится вниз, он встретится со всем этим лицом к лицу, как бывало и прежде; он уже был со всех сторон окружён смертью, когда рылся в трупах мужчин, женщин и детей там, в каземате; когда он вспомнил об этом, ему пришло в голову, что надо бы сжечь их, чтобы их души смешались с огнём и джинн унёс бы их через трубу, там же есть труба... но он не мог заставить себя сделать это, как не мог сейчас сдвинуться с места; конечно, он мог бы прыгнуть вниз, и тогда мгновение, вечность он парил бы во тьме, в пустоте, словно у него выросли крылья, словно он обернулся собственной летающей машиной; а потом начал бы падать, падать, и ветер свистел бы в ушах голосами детей, голосами...

А потом Леонардо бежал, мчался сломя голову по валам и бастионам, вниз по ступеням, в арочный проем ворот, под одной, другой решёткой, по брёвнам подъёмного моста — на пандус, сливавшийся со скалой, по ступенчатой тропе, что круто и опасно спускалась во тьму, к подножию утёса в форме конской подковы, где ждёт его Сандро...

   — Подожди! — кричал Миткаль, и голос его казался Леонардо повторением его собственных мыслей, сонным бормотанием, бессвязным эхом: «Ждиждиждиждижди», только это звучало по-арабски: «Ваккаф...афафафафаф», мелодия без слов, мысль без смысла; и когда наконец Миткаль дёрнул Леонардо за руку, тот встрепенулся, словно его выдернули из сна, и лишь тогда заметил мальчика.

   — Куда ты, маэстро? — спросил Миткаль. — Я везде искал тебя, а когда наконец нашёл... ты бросился бежать прочь.

   — Куан позаботится о тебе, — сказал Леонардо. — Найди его, он тебя защитит.

   — Я не нуждаюсь в его защите, — сказал Миткаль. — Леонардо, ты болен, я же просил тебя не трогать эти трупы.

   — Найди Куана, — мягко сказал Леонардо и ощупью двинулся вниз по высеченным в скале ступенькам, ступая осторожно и тем не менее оскальзываясь. — Он должен быть при калифе.

   — Я хочу остаться с тобой.

   — Твой друг хотел лететь на своей машине, и его сбросили со скалы. Ты этого хочешь?

   — Да, если ты пожелаешь так поступить со мной.

   — Я не могу взять тебя с собой.

   — Ты уходишь отсюда?

   — Да... то есть нет.

   — Ты ищешь Никколо?

   — Нет, — сказал Леонардо, и собственные слова поразили его. Конечно же он искал Никколо.

   — Тогда почему я не могу пойти с тобой?

   — И ты покинешь этот край? Покинешь своего калифа?

   — Хилал, мой господин, мёртв, — сказал мальчик. — Дела обернутся к худшему для таких, как я, — это я знаю наверняка. Да, маэстро, я покину этот край... навсегда.

   — Что ж, — сказал Леонардо, — я остаюсь.

   — Тогда останусь и я.

«Какое это имеет сейчас значение? — размышлял Леонардо, спускаясь вниз, к подножию утёса, где ждёт его Сандро, где он...

Простится с ним или вместе улетит отсюда?»

Но Сандро возле утёса не было.

Леонардо издалека увидел отсвет огня. Это место воистину было укромно, потому что лишь добравшись до прогалины, со всех сторон прикрытой деревьями — естественный palazzo, сотворённый из почвы, стволов и остролиста, — он разглядел сам беснующийся костёр. Подле него были снаряжение для шара и сам шар — пятно раскрашенного полотна внутри зелёного пятна диких олив и лавра. Рабы медлили, ожидая приказа надувать шар. А поодаль от рабов тесной группкой стояли Сандро и ещё трое.

Одним из них был Америго. Другим — человек постарше, незнакомый Леонардо, однако в одежде и шляпе итальянского купца.

А рядом с ними стоял Никколо Макиавелли.

Блики огня прыгали на их лицах, отчего черты лиц, казалось, пляшут — словно эти люди были не из плоти, а из дыма, как джинны.

   — Леонардо! — воскликнул Америго, бросаясь ему навстречу. — Ты погляди только, кого мы нашли!

И Леонардо обнял Никколо, который выглядел выше, старше и, несомненно, намного сдержанней... каким был год назад, когда Леонардо только-только взял на себя его опеку. Когда Леонардо разжал объятия, Никколо поклонился и сказал:

   — Маэстро, я хочу представить тебе мессера Джиована Мария Анджиолелло, посла Венеции в империи турок.

Леонардо вежливо поклонился и вновь обернулся к Никколо:

   — А как ты оказался здесь, Никко?

   — Никколо, — поправил тот.

   — Твой сын спас мне жизнь, — сказал посол. Венецианец был смуглым красивым мужчиной. — Великий Турок бежал, бросив нас пешими, оставив на произвол, — он содрогнулся, — мамлюков, которые убивали без пощады всех, кто встречался им на пути.