Читаем Собор памяти полностью

Айше. Она снова и снова посещала его думы, мечты, фантазии; и Леонардо размышлял о времени, когда она была с ним. Он вспоминал мирные минуты и яростные мгновения любви и дивился, как и когда она успела так запечатлеться в его мыслях. Она не интересовала его, а занятия с ней любовью — ещё меньше. Однако она из ревности похитила у него Никколо. Он вспомнил, как она вскрикивала от боли, когда он брал её... со злостью. Словно она была не объектом вожделения, не сладостным бальзамом, а просто красивым чувственным орудием в чужих руках.

И он всё время помнил о Никколо — его подопечном, его ответственности... и поражении.

Когда худая прыщавая шлюха покинула его постель, Леонардо сел сочинять письмо при свете своей водяной лампы. Скоро мулла призовёт правоверных к молитве, и рассвет окрасит минареты в золотое и розовое. Он писал быстро, по-латыни.

«Дорогой маэстро pagholo!

Я пишу Вам это письмо с великою печалью и мукой, но я и так уже слишком долго колебался, нет, откладывал его. У меня есть основания и доказательства, чтобы быть уверенным: Никколо Макиавелли мёртв. Обстоятельства, которые привели к этому...»

Леонардо вырвал листок из записной книжки и смял в ладонях, пролив чернила на стол. Он обмакнул перо в чернильную лужицу и готов был уже начать сначала, когда Куан, вошедший в его покои неслышно, как дух, и стоявший в паре футов за его спиной, сказал:

— Итак, Леонардо, я вижу, ты наконец готов похоронить своего друга.

Куан был одет в пышные одеяния калифа.

   — Добро пожаловать, Куан, — холодно сказал Леонардо, взглядывая на дверь, чтобы проверить, одни ли они. — Час слишком поздний — или, мне бы лучше сказать, ранний. Что привело тебя сюда?

   — Дружбы тебе не довольно? — осведомился Куан.

   — Для друга ты чересчур хорошо исполняешь роль тюремного надзирателя.

   — Неплохо, — улыбнулся Куан. — Ты хорошо выучил арабский; скоро, думаю, ты начнёшь писать стихи на этом святом наречии.

   — Быть может, уже начал. — Леонардо указал на диван. — Не хочешь ли закурить?

   — А, так ты в конце концов оценил по заслугам радости гашиша?

   — Я обнаружил, что ваш табак помогает мне думать. Разве не зовётся он «другом узника»?

   — Но у меня создалось впечатление, что ты очень стоек в своих привычках. Я, кстати, полагал, что у тебя очень мало пороков — если они вообще есть.

   — Ты затем и пришёл? Чтобы расспросить меня о моих привычках?

   — Нет, Леонардо, я пришёл увести тебя отсюда.

   — А что с...

   — Твоими друзьями?

   — Да, с моими друзьями.

   — Они в безопасности — и далеко отсюда.

   — Где?

   — Тот, кому я спас жизнь, и фокусник Зороастро — с Деватдаром.

   — Ладно, тогда — где Деватдар?

   — Я доставлю тебя туда, Леонардо. Это менее опасно, чем объяснять. — Куан обвёл рукой стены с таким видом, как будто вдоль них выстроились ряды шпионов. — На тебя произвели впечатление мои фокусы с памятью на вечеринке у мессера Нери?

   — Да, конечно, но...

   — Ну так у меня припасено кое-что ещё, чтобы произвести на тебя впечатление, Леонардо. Быть может, ты не единственный человек, который умеет летать. Давай-ка поиграем в маскарад, как когда-то во Флоренции.

   — Не уверен, что понимаю, о чём ты говоришь, — нетерпеливо сказал Леонардо.

   — Ты устал, друг? — спросил Куан.

   — Нет.

   — Тогда пошли…

   — Сейчас?

   — Да, и времени у нас не много.

   — Я должен собраться, у меня в bottega остались изобретения и записи.

Куан раскрыл сумку:

   — Здесь записи из твоей мастерской. Бери те, что здесь, и идём. И не тревожься о своих машинах. Их тебе доставят.

С этими словами Куан вышел из комнаты, и стражи стали у дверей, дожидаясь, когда Леонардо выйдет следом.

   — Ты как-то спрашивал, что меня радует, — сказал Куан, когда они уже стояли на широкой плоской крыше одной из стен Цитадели. — Так вот: это.

Ему не было нужды указывать на огромную колыхавшуюся массу бумаги и льна, что раздувалась и волновалась над прямоугольной кирпичной печью, сложенной в виде пирамиды. Даже с этого расстояния — более двадцати футов — Леонардо ощущал густой едкий запах дыма, которым наполнялась сшитая из бумаги и льна оболочка. Верёвочная сеть оплетала верхнюю полусферу; к верёвкам присоединена была плетённая из прутьев корзина.

   — Что это? — спросил Леонардо. На сферу, которая уже целиком развернулась, должно было пойти не меньше трёх сотен элей материала. Двенадцать рабов всем весом удерживали канаты, чтобы не дать гигантскому шару уплыть в небо. Рассвет сделал резную громаду Цитадели серой с розовыми крапинками, словно длинные пальцы света сплелись с камнем; а Леонардо смотрел вверх, на сферу, теперь видимую ясно: она была украшена ало-золотым верблюдом из тесьмы, нашитой на поверхность шара; верблюд колыхался и казался живым.

Куан подбежал к шару и закричал на людей:

   — Залейте огонь! Верблюд полон дыма! Он вот-вот вспыхнет!

Из печи вырывались язычки пламени. Рабы накрыли жерло железным колпаком и по приказу Куана поливали водой из вёдер плетёную корзину и льняное основание шара.

   — Сюда, Леонардо! — позвал Куан. — Пора! Быстрей!