Читаем Собор памяти полностью

   — Так где же он сейчас? — взволнованно спросил Леонардо. Мог ли он даже осмелиться подумать, что когда-нибудь снова увидит Никколо и Айше? Как фантом, проплыла она в его памяти; и мгновенная острая тоска по ней уязвила его, точно Айше была живым воплощением Джиневры и Симонетты, их духа, их объединившейся души.

   — Скорее всего, именно сейчас покидает гавань.

   — С мессером Колумбусом?

   — Комманданте Колумбусом, — поправил Куан. — Нет, Колумбус возвращается домой, благодарение Богу — потому что калиф неминуемо обвинит его в проигрыше битвы и гибели мусульманских воинов. Здесь Колумбуса не ждёт ничего хорошего.

Широкая мощёная, ещё римская улица, по которой они шли, была пуста. Внезапно Куан подал знак солдатам укрыться под стенами. Поздно!

Леонардо услышал шелест стрелы.

Стрела ударила Куана в грудь. Он согнулся от удара, но остался невредим. Под одеждой у него был доспех.

Посыпался ливень стрел. Солдаты укрылись под стенами, но были готовы к неизбежному, каковым оказалась вопящая толпа людей в тюрбанах и со скимитарами. Леонардо выхватил меч, и тут же клинок с чавканьем вошёл в чьё-то тело; он даже не мог сказать, были ли те, кого он убивал, вражескими солдатами или же он бился с тенями — тенями из плоти и крови. Он дрался за жизнь, разя каждого, кто возникал перед ним; и в кровавом мареве схватки Леонардо чудилось, что лязг мечей и доспехов — это звон церковных колоколов, зовущих к заутрене или вечерне... колоколов, истекающих кровью.

Спустя несколько секунд — или минут — Леонардо вспомнил о Бенедетто. Где он? Леонардо огляделся, отыскивая взглядом носилки с другом, но в мешанине тел и ног его было не найти.

Он размахивал мечом, чувствуя, как сталь врубается в кости и мясо; и мальчишка перед ним — лет четырнадцати, не старше — пронзительно взвизгнул, когда из его вспоротого живота вывалились кишки, оттягивая и пятная девственно-белый лен одежды. Мгновением раньше этот мальчишка был дымом, призраком, тенью, бросившейся на Леонардо с окровавленным скимитаром.

Леонардо услышал свой голос, бормочущий молитву, хотя он не верил ни в христианского Бога, ни в иных богов. Но сейчас, на миг, когда воин-дитя рухнул перед ним — поверил. Но времени не было, потому что на него снова напали, а потом...

Потом всё кончилось — словно враги испарились, исчезли тараканами в мельчайших трещинах и дырочках мостовой. Тишину нарушало лишь хриплое дыхание людей, пытавшихся унять бешеное сердцебиение.

Леонардо отыскал Бенедетто — тот был жив и в сознании. Солдаты, что несли носилки, их и обороняли. Пусть Бенедетто был чужак — защитить его было делом их чести. Зороастро и Америго отделались несколькими царапинами.

Леонардо повернулся к Куану.

   — Ты сознательно вверг нас в опасность, — гневно сказал он.

Куан прямо взглянул на него.

   — Деватдар всегда в опасности, — тихо сказал он, — и будь он с нами — это ничего бы не изменило.

   — Но его не было с нами, — возразил Леонардо. — Хотя враги его и не знали об этом, потому что ты обрядился в его одежду.

   — Нет, Леонардо, эта одежда — моя.

   — Скажи ещё, что ты — последователь ислама!

Куан кивнул.

   — Мы были приманкой, — сказал Леонардо. — Ты знал, что на нас могут напасть, верно?

   — Такие слухи витали в воздухе, но безопасность Деватдара важнее нашей.

   — Но мы не отдавали своих жизней тебе в залог!

Куан лишь пожал плечами.

   — Надо перевязать твою рану. Ты истекаешь кровью.

Только после слов Куана Леонардо ощутил пульсирующую боль слева в голове и вспомнил, что, отбив лезвие сарацинского топора, получил удар по голове его рукоятью.

И сейчас Леонардо, как во сне, увидел над собой лицо Куана, огромное и гладкое, как небесный свод.

Они поднимались по Нилу до Каира в караване широкопарусных фелук. Им предстояло пройти сотню миль по бурой, широкой, как океан, реке; едой можно было не запасаться, потому что на всём расстоянии от Александрии до Каира тянулись сплошные базары. Суда часто останавливались, чтобы дать возможность людям помолиться на берегу, купить съестного или позабавиться со шлюхами.

Они плыли мимо тающих в дымке пирамид, мимо Аль-Рауда, парка наслаждений, где сады сменялись лужайками и растекались дорожками — в самый Каир, город тысячи минаретов и мечетей, мавзолеев и медресе. Каир, который его жители называли Миср — мать городов, дочь Нила. Сто тысяч человек еженощно разбивали лагеря за пределами его стен, потому что в городе не хватало места разместить всех приезжих. По сравнению с этим городом Флоренция выглядела деревней; казалось, что Каир стоит здесь с начала времён. И на краю его высилась Цитадель, огромная крепость, выстроенная Салах-ад-Дином для защиты от неверных.

Цитадель была городом сама по себе, и Леонардо, Зороастро, Бенедетто Деи и Америго Веспуччи разместили в великолепных, поистине королевских покоях. Большие решетчатые окна с цветным стеклом превращали слепящий солнечный свет в пастельные тени. Стены покрывал разноцветный геометрический узор, повсюду бродили павлины, цветы наполняли воздух благоуханием, фонтаны наигрывали смутные мелодии, и порой в журчании воды чудились голоса.