Читаем Смерть мужьям! полностью

Поймав извозчика и закрепив на багажном ящике велосипед, подсадив девушку и поцеловав тонкую, будто прозрачную ручку, а также, отдав извозчику последнюю мелочь, Ванзаров плыл в нескончаемом счастье. А как славно она произнесла «сыщик», нет, не славно – божественно.

Он смотрел, как удаляется пролетка, и на душе разливался клубничный сироп под взбитыми сливками. А сердце потекло растопленным медом. Непередаваемо хорошо.

Софья Петровна обернулась и одарила улыбкой, за которой можно было вообразить, что угодно. Ванзаров чуть не кинулся за пролеткой, но вовремя сдержался. Все-таки, важным чиновникам сыскной полиции не пристало бегать по проспекту, как мальчишкам-газетчикам.

Рабочий кабинет Лебедева, он же – лаборатория, располагался в здании Департамента полиции на Фонтанке. Здесь Аполлон Григорьевич проводил самые точные экспертизы, делал выводы и подписывал заключения, в общем, занимался тем, без чего невозможна рутинная работа криминалиста. По причине чего, кабинет превратился в невообразимую смесь чулана, в котором хранят всякую рухлядь, и лабораторию средневекового алхимика. Реторты соседствовали с черепками посуды, горелка Бунзена размещалась среди чьих-то косточек, а химические реактивы хранились рядом с коробками, на которых виднелись замызганные ярлычки «Чай» и «Кофе». Что же о запахе, то о нем лучше ничего не знать. Помещение, в котором регулярно выкуривались никарагуанские сигарки, пахло... необычайно.

Впервые оказавшись в святилище криминалистики, Ванзаров осматривался и тихо поразился, до какого же беспорядка можно довести рабочее место.

– Зато я всегда знаю, где, что лежит, – словно угадав мысли, сказал Лебедев. – Сунул руку и сразу нашел... Проклятья, куда делась лакмусовая бумага?

Криминалист стал рыться в груде папок, непринужденно разметая их в разные стороны, пока не дошел до дна, то есть замызганной поверхности стола.

– Ну, и ладно, не очень-то она нужна, – успокоился Лебедев. – Знаете, что было в пузырьках Грановской?

– Вы же говорили – яды?

– Я предполагал. Теперь готов сделать заключение. Это... – Аполлон Григорьевич выставил хрустальный сосудик с зеленоватым порошком, – ... таллий. Это... цианид, или соль синильной кислоты. Это изволите видеть... стрихнин. Ну, а это... старина-мышьяк. Куда разнообразнее, чем нужно для травли крыс. Не мое дело строить умозаключения, и логике не обучен, но...

– Ваше мнение – бесценно.

– За язык не тянул... Мое мнение таково: любящая мать двоих детей и примерная жена адвоката, серьезно готовилась к преступлению. Кому-то повезло уцелеть.

– Не удивлюсь, если мужу.

– Почему?

– Яды хранились в открытую среди пудр и румян, меньше всего привлекая внимание мужчины. И всегда под рукой.

– Она что же, не могла решить: хочется ей убить отца своих детей, или пусть еще поживет? Какая затейница... Вот, держите.

Лебедев сунул стопку фотографических карточек, еще сыроватых. На одних был изображен мужчина, заросший бородой и давно не стриженными волосами. На других – он же гладко выбрит. Лицо заколотого отличалось природной округлостью и чуть грубоватым носом. В остальном, молодой человек производил самое положительное впечатление. На снимках он замер, словно что-то говорит. Фотограф слегка прикрыл рот, а веки остались раздвинутыми сами собой. Портрет был снять фронтально сверху, казался вполне живым, если не замечать смятую простынь под затылком.

Ванзаров одолжил пару снимков.

– Ну, коллега, делу время, а потехе – ночь! – Лебедев скинул тяжелый резиновый фартук. – Вы обещали прожигать жизнь нынешним вечером.

Родион дал страшную клятву, что непременно будет, где только не прикажет Лебедев, но сейчас ему обязательно надо сделать важный визит.

– А что это вы такой цветущий, словно поймали Джека Потрошителя? – спросил криминалист.

– Жара спала, легче дышать, – не краснея, соврал чиновник полиции. Прикасаться к своему божеству, даже такому славному человеку, как Лебедев, нельзя позволить.

Запомнив адрес на Лиговке, Родион покинул кабинет и, только вдохнув чистый воздух Фонтанки, оценил, в какой клоаке побывал.

Дверь открылась так резко, что еле увернулся. открыла самолично. На лице Екатерины Павловны были заметны следы не только пережитых волнений, но и особая тревога, которая невольно ощущается всяким внимательным человеком. Это был страх, доставшийся нам от предков: страх жертвы, вокруг которой дальними кругами уже бродит хищник, взявший след. Сыграть его невозможно, он идет из самого естества, где нет лукавства и условностей, а потому сигнализирует другому: опасность поблизости, берегись и спасайся, если сможешь. У страха невидимый аромат гари.

– Да, что же это, как вы долго! Я же назначила вам на пять! – недовольно выговорила госпожа Делье, и пошла в глубину комнат, предоставив гостю самому запереть дверь и повесить шляпу. Горничная не показывалась.