Значит, надо сделать так, чтоб мальчишка прекратил таскаться за мной. Есть верный способ… Я прищурился. Отдать его в лапы Арнольда. Нескольких минут лишенных ласки объятий мертвеца хватит любому человеку, чтобы пересмотреть свои взгляды на практически любой вопрос. А Петер Блюмме все же мальчишка, какими бы у него ни были глаза. Арнольд справится.

Я мысленно позвал Арнольда, которого оставил среди мусора и тряпья. И впервые Арнольд не отозвался. Его присутствие, которое я ежеминутно ощущал так же привычно, как прикосновение кацбальгера к бедру, пропало.

Я словно протянул руку в глухой угол чулана, и мои напряженные пальцы вслепую шарили, цепляя только липкие клочья паутины. Я замер. Объяснение этому было лишь одно, и оно было слишком просто, чтобы осознать его полностью. Потому что значило это…

Я бросился вперед, к тому месту, где оставил Арнольда. Какой-то рыночный нищий шарахнулся у меня из-под ног, взвизгнула торговка, прилавок которой отлетел в сторону. Кажется, за мной все еще бежал Петер Блюмме — несмотря на враз поднявшуюся суматоху, я слышал приглушенный звук его шагов. Здесь, за углом… Я оставил его здесь.

Тут ничего не изменилось — тюки и ящики с мусором образовывали те же нагромождения, что и полчаса назад. Какие-то полусгнившие корзины, грязные, кишащие паразитами матрацы, яичная скорлупа… Исчез только человек в плаще с глухим капюшоном. Исчез, как будто никогда здесь прежде не был. Я растерянно переводил взгляд с одной кучи мусора на другую, это была реакция изумленного тела, а не разума — тело продолжало крутить головой, хотя даже дураку было ясно, что человек с габаритами Арнольда не смог бы здесь спрятаться, слишком мало места. Разум же, оцепеневший, точно от близкого разрыва пушечного ядра, пытался собрать из крупиц информации какое-то логическое сооружение.

Ни один тоттмейстер не смог бы увести Арнольда — я потратил не один день для того, чтобы не сомневаться в этом. Я не слышал стрельбы, не слышал жандармских свистков, не слышал и того особенного клекота воздуха, который предвещает удар фойрмейстеров…

— Господин Корф?

— Да? — я бросил это, даже не сообразив, кто окликает меня — мысли мои сейчас были слишком спутаны.

— Ваш слуга…

— Что?

Конечно, это был Петер Блюмме. Тяжело дышащий, как после утомительного бега, но не румяный, как это свойственно для людей, пробежавших добрую сотню метров, а бледный, как застиранная тряпка.

— Ваш слуга…

Сперва я не понял, о чем он, и лишь через секунду сообразил — мальчишка указывал на что-то, сокрытое между мусорными кучами. Я уже открыл было рот, чтоб жестко отчитать его — Арнольд был слишком велик: даже ляг он, и то не смог бы спрятаться здесь, — но потом увидел обрывок серой ткани. Похожей на ту, из которой был сшит его плащ. Мне понадобилось два шага, чтобы увидеть то, о чем говорит мне Петер Блюмме, вчерашний гимназист. И еще несколько секунд — чтобы понять.

У самой стены, полускрытая мятым комом газеты, рыбьими потрохами и бутылочными осколками, лежала чья-то рука с коротко остриженными ногтями, массивными крепкими пальцами и коричневыми мозолями.

Отсечена она была крайне аккуратно, по локтю, но в глаза сразу бросалась одна странность.

На срезе ее не было видно ни капли крови.

Глава 4

Когда в дверь застучали, я уже выпил второй стакан рейнского и даже задремал, откинувшись на спинку стула. Стук почти сразу повторился: судя по всему, за дверью находился человек решительный и нетерпеливый. «Или же промокший», — подумал я, беря в руку пистолет, лежавший на столе, — на улице и впрямь моросило.

К двери я подошел медленно, руку с пистолетом выставил вперед. Однако опасения мои были развеяны почти сразу же.

— Да открывай же! — гаркнули из-за двери. — Я это! О дьявол…

Уже не сомневаясь, я отложил пистолет и отодвинул скрипучий засов. В прихожую ввалился Макс — мокрый до нитки, распространяющий запах сырого сукна, запыхавшийся, взъерошенный… В прихожей сразу показалось тесно.

— Погода… — бормотал он себе под нос, остервенело срывая плащ и кивер. — Тридцать восемь мертвецов и один висельник… Это в мае-то! Ну вот, смотри, ткань уж поползла. Эх, найти бы того портного, что шил…

— Снимай мундир, будет тебе. Быстро высохнет. Да не топчи ты сапожищами по полу… Есть хочешь? Я скажу фрау Кеммерих, чтоб подала в кабинет, у нас сегодня утка с…

— К дьяволу утку, — лаконично отозвался Майер, сражающийся с пуговицами. — Я отобедал после службы. Глотку промочить будет?

— Мозельское? Рейнское?

— Не в такую погоду. Разве что грога…

— Можно и грог.

— Промок, как собака, а ведь заболеешь — тебе на лекарства и на жратву и кроны не дадут из казны… — разоблачившись, Макс выглядел еще внушительнее. Стоя в одной рубахе и брюках посреди комнаты, он походил на Гаргантюа — Гаргантюа, добродушно ворчащего, отряхивающегося, как собака, пахнущего потом и старомодной одеколонной водой. На глаза ему попался заряженный и взведенный пистолет, который я отложил на полку в прихожей. — Ого, ты теперь гостей встречаешь салютом?

Я немного смутился, хоть и понимал, что в словах приятеля нет упрека: