Читаем Слуга Смерти полностью

Страх рвал его тело десятками клешней, глаза его были широко распахнуты и покорны. С таким лицом не врут. Мальчишка, может, рехнулся, но не лгал. Я на мгновенье даже пожалел об этом — новая фигура на доске оказалась решительно бесполезной, неуместной и странной. И означало это одно — фигуры противника пока находятся даже вне поля моего зрения. Паршивый дебют, что еще сказать…

— Ты следил за мной вчера?

— Никак нет. Я иду за вами с сегодняшнего утра, господин то…

— Замечательно. Зачем ты шел за мной?

Он опустил голову:

— Я… Моя мать…

— Убита, знаю, — может, мне стоило говорить аккуратнее, но сейчас было не до того. — Я присутствовал на осмотре ее тела, как ты знаешь. Значит, заприметил меня там? И что дальше? Зачем следил за мной?

— Моя мать… — повторил он неуверенно. — Вы… поднимали ее.

Это слово далось ему с изрядным трудом, хотя для меня не обозначало ничего особенного. «Поднимали»… Я вспомнил женскую фигуру, утратившую сходство с человеком — нелепо стоящую на негнущихся ногах, испачканную в крови, сухой треск выстрела…

— Я помню это. И что?

— Я хотел знать…

Фигура и в самом деле оказалась нелепой и неуместной. Мне захотелось рассмеяться, но напряжение после погони и ее развязки сказывалось — смех получился низким и трещащим, как кашель.

— Ты хотел узнать, что она мне рассказала? Твоя мать?

Он осторожно поднял голову. Лицо было искажено и по-прежнему бледно. Но я разглядел в нем какие-то новые черты.

— Да, господин тоттмейстер.

— О Боже. Для чего?

Вопрос вырвался сам собой, я мог его и не задавать. Просто потому, что уже увидел его лицо. И новое выражение на нем.

— Чтобы найти убийцу. Самому.

Уместно было бы вновь засмеяться, но я чувствовал, что уже не способен на это. Проклятый мальчишка, юный идиот, самонадеянный кретин…

— То есть ты думал побеседовать со мной, а? Ненавязчиво поинтересоваться, что я узнал у твоей мертвой матери, ну и, заодно, чтоб смертоед не уклонился от неприятного разговора, ткнуть ему пистолетом в лицо? Так?

Он промолчал. Видимо, чувствовал, что ответ на этот вопрос не обязателен.

— Безмозглый чурбан! — я же как раз чувствовал потребность высказаться. — Болван! Стянул дедушкин пистолет и решил поиграть с тоттмейстером? Вообразил себя охотником? Приключений захотел? Будь спокоен, тебя я поднять не смогу, твоих куриных мозгов не хватит… Зато я с легкостью мог тебя застрелить! Понимаешь?

Он понимал. Страх, еще минуту назад сотрясавший его, куда-то улетучился, и я с удивлением встретил его взгляд — полный неуверенности, волнения, стыда, но не страха. Достаточно твердый взгляд, если таковым может обладать подросток, еще не начавший бриться.

— Твоим родным стоило бы выпороть тебя так, чтоб шкура слезла…

— У меня нет родных, господин тоттмейстер.

— Нет?..

— Мать. Была. Теперь нету. Пистолет не дедушкин, купил в ломбарде…

— Небось, заложив гимназическую форму? — проворчал я. — Ты действительно дурак даже для своих годов.

— Что она сказала?

Он спросил это таким голосом, что я запнулся, и новая порция обидных, но нужных слов замерла где-то на полпути из легких к горлу.

— И ты думаешь, я скажу тебе? Да я лучше оттащу тебя к жандармам, пока ты не нашел то, что ищешь! Потому что если ты найдешь, это будет последнее в твоей и без того затянувшейся жизни!

Он как будто не услышал меня:

— Она что-то сказала?

— Да. Что ее сын окончательно выжил из ума. При жизни она такое не говорила? Мертвецы иногда повторяются…

Я ожидал хоть какой-то реакции, но увидел лишь, как растопырились его ноздри.

— Я должен знать.

Может, сказать ему, что его мать погибла случайно, ударившись головой о дверной косяк? И просила передать ему, чтоб получал отличные отметки и не выходил в зиму без шерстяного шарфа?.. Я вздохнул. Все-таки некоторыми вещами шутить не получается даже через силу. Раньше, перед тем как отпустить остроту вроде этой, я бы даже не задумался.

— Ничего она не сказала, — бросил я. — Ты ее тело видел?.. Даже если бы и хотела, уже не… Соображаешь, надеюсь. Об ее убийце я не знаю ничего. Кроме того, что он положил глаз и на меня.

Он помолчал, глядя себе под ноги. Его лицо определенно относилось к тому типу лиц, по которому невозможно прочитать мысль. Еще несколько минут казалось, что я видел его чувства, как на ладони, но то был всего лишь страх, колыхнувший его лицо, как всплеск камня в тине может колыхнуть ненадолго застоявшееся болотце. Впрочем, трагическая смерть близкого родственника еще и не так может изменить человека.

* * *

Лучшим доказательством этого была смерть Карла Даница. Смерть не самого Карла — насколько я знал, он жив и пребывает в добром здравии — но смерть, изменившая его. Изменившая еще больше, чем по обыкновению меняются люди после того, как у них остановится сердце.

У Карла Даница был старший брат. Я видел его мельком — огромного роста верзила-улан, огненно-рыжий, сильный, как медведь, и абсолютно бесстрашный — он лез на французские пики, как обезумевший викинг, прущий на тонкие копья англосаксов. Я не запомнил его имени, но образ этого огромного, дышащего войной и пороховой гарью существа, засел в моей памяти надолго.