Читаем Сломанные побеги полностью

— Так получилось. Мне пришлось уехать на два дня к себе на родину. Но больше я никуда не уеду.

— Какое счастье.

Она сидела рядом на диване, а Аркадий шарил костлявыми руками у нее под юбкой. В его помутневших глазах вновь появился блеск. Девушка краснела, но не сопротивлялась.

— Когда ты приведешь нотариуса? Мне осталось совсем немного. Боюсь волокиты. Такая дача пропадет. Знаешь, сколько сейчас стоит одна сотка?

— Я все понимаю. Безмерно Вам благодарна за вашу доброту. Но тут надо все как следует обдумать. Завещание постороннему наследнику всегда может быть оспорено. Я разговаривала с юристом. Можно оформить опекунство. Но с меня потребуют такие налоги, что мне придется отказаться от наследства. Другое дело родство. Близкое родство. Наследство, оставленное дочери.

— Кто же мне позволит тебя удочерить? Я больной старик, а ты взрослая девушка. Проще нам пожениться. Тут запретов не существует.

— А потом меня обвинят в вашей смерти.

— Глупости. Вскрытие покажет, от чего я умер.

— Извините, Аркадий Семенович, я человек верующий и не могу пойти на такой грех.

Старик оживился и приподнялся на локтях.

— Не могу понять, в чем же грех? Еще Пушкин писал: «Любви все возрасты покорны…».

— Я вам скажу, но с условием. Это останется нашей тайной.

— Кому же я могу ее раскрыть? Прохожим на улице? Так я даже из дома не выхожу.

— Вы говорили о своем друге, который пишет о вас книгу.

— Тут ты права. Но книга построена не на фактах, а на фантазии. Правды там наберется на пару страниц. Она никого не интересует. О наших отношениях я ему ничего не говорил. Паша меня на смех поднимет.

— И не скажете?

— Ни звука.

— То, что я вам скажу, будет неожиданностью.

Лиля встала, взяла сумочку и достала из нее фотографии и сложенные в несколько раз пожелтевшие афиши. Одну из фотографий она протянула Акишину.

— Взгляните. Здесь изображена женщина с ребенком. Посмотрите внимательно. Вы ее видели раньше?

Композитор взял в руки снимок, надел очки и глянул на снимок.

— Постой, постой, Лиля. Это же Аня, кажется. Фамилию точно не помню, но ее забыть невозможно. Четверть века минуло. Даже сердце защемило. Молод я тогда был. Жил на всю катушку. Познакомились мы в Якутске. Мой оркестр гастролировал по северу и востоку. Десять дней счастья. Короткий гастрольный роман. Но незабываемый. Я писал ей письма, но она не ответила. Знала, что я женат. Со временем эта история стерлась из памяти. Сколько историй забылось и растворилось в тумане молодости.

Неожиданно улыбка сползла с его лица, и он глянул на девушку.

— Не четверть века, а двадцать шесть лет минуло. Через год Анна родила девочку. Она изображена на той же фотографии. Анна Новоселова назвала дочку Лилей. Отчество ей досталось от деда, фамилия от бабки. Так я стала Лилией Максимовной Казанцевой. Анна вас полюбила и до конца дней помнила эти десять дней, которые вы прожили в ее доме на окраине. Вам там нравилось, вы отказались от гостиницы и поселились в старой развалюхе с плохим отоплением. А на улице стоял сорокаградусный мороз.

Девушка развернула старые афиши о гастролях Акишина в Якутске, показала другие фотографии, где был изображен сам композитор, его любовное послание Ане. А еще она вручила ему три пылких любовных письма, адресованных возлюбленной из далекой Якутии. Комплект получился весомым.

— Бог мой! Не может этого быть! Значит, ты моя настоящая дочь? Маразм! Так не бывает. Какой-то мексиканский сериал.

— Вот ваши письма, которые вы присылали моей матери. Тоже маразм? Те самые. Узнаете? Почитайте. В них уж точно есть материал для мексиканского сериала.

Аркадий Семенович долго сидел, опустив жилистые морщинистые руки, и не мог проронить ни слова.

— Мама всегда говорила о вас только хорошие слона. Она умерла, когда мне исполнилось пятнадцать лет. Других родственников у меня не осталось, и пришлось карабкаться по жизни самостоятельно. Было трудно. Вы уже знаете одну из моих историй с изнасилованием. В Москву я попала недавно. Кончила медицинское училище и приехала глянуть на знаменитого отца. Так, одним глазком. Конечно, мне и в голову не пришло знакомиться с ним. Но тут я узнала, что композитор Аркадий Акишин серьезно болен, на людях не появляется и пишет свой реквием. Мне удалось устроиться в частную клинику к доктору Ядрину, который вас лечит, и стать вашей медсестрой. Мне хотелось вам хоть чем-то помочь. По вечерам я слушаю вашу музыку. Но до сегодняшнего дня я не хотела раскрываться. Мне ничего не нужно от вас. Но вы сами предложили. Значит, признали во мне близкую душу. Тогда я и решила во всем признаться. За эти два дня, что меня не было, я успела съездить домой и привезти письма и фотографии. Есть еще одна. Где вас вместе сфотографировал какой-то репортер. Но я ее не взяла с собой.

— Господи, прости меня грешного! — завыл Аркадий, покачивая головой. — Я же к тебе под юбку лазил каждый день. Все тело твое на ощупь помню…