Нейлор затянул “Эйвондейл”, из коридора доносилось ворчанье Квигли. Я думала о том, как мы с Робом сидели здесь, в наблюдательной комнате, и смотрели на подозреваемых, как шагали смеясь по коридорам, а потом рассыпались на части, словно метеоры, в отравленном воздухе операции “Весталка”, взорвались, сгорели дотла, – и ничего не чувствовала, лишь казалось, будто стены комнаты расступаются, облетают, словно лепестки. Глаза у Сэма округлились и потемнели, будто я его ударила, а Фрэнк смотрел на меня так, что любому разумному человеку на моем месте стало бы страшно, но я ощущала лишь полную свободу, словно мне восемь лет и я качусь колесом вниз по зеленому косогору или ныряю в прохладную синюю глубину и могу плыть хоть тысячу миль, ни разу не вынырнув на поверхность, не глотнув воздуху. Я не ошиблась: свобода пахнет грозой и порохом, свежим снегом, костром, скошенной травой, а на вкус отдает морем и апельсинами.

16

В Тринити я приехала к обеду, но ребята еще сидели в читальном зале. Стоило мне свернуть в длинный проход между книжными полками, что вел в наш угол, все четверо дружно вскинули головы, отложили ручки.

– Ну, – Джастин протяжно, облегченно вздохнул, едва я с ними поравнялась, – наконец-то! Давно пора.

– Боже, – сказал Раф, – что так долго? Джастин думал, тебя арестовали, а я ему сказал, что ты, наверное, просто сбежала с О’Нилом.

Волосы у Рафа стояли торчком, а у Эбби щека была в чернилах, и они не представляли, сколько в них красоты, не знали, что мы чуть не потеряли друг друга. Хотелось к ним прикоснуться, обнять, стиснуть им руки и не отпускать.

– Сто лет меня продержали, – сказала я. – Обедать идем? Есть хочу умираю.

– Что там было? – спросил Дэниэл. – Узнала его?

– Не-а, – сказала я и потянулась через Эбби за сумкой. – Но это ему мы с вами наваляли. Видели бы вы его рожу! Будто после десяти раундов с Мухаммедом Али!

Раф засмеялся, дал мне пять.

– Что тут смешного? – спросила Эбби. – Он мог бы на вас заявить, если бы захотел. Джастин этого и боялся, Лекс.

– Ни на кого он заявлять не станет. Говорит, с велосипеда упал. Все в порядке.

– Ничего не вспомнилось? – поинтересовался Дэниэл.

– Нет. – Я стащила со спинки стула куртку Джастина, помахала ею в воздухе. – Идем! В “Погребок”? Хочу поесть как следует! Из меня в полиции все соки выжали.

– Как по-твоему, что дальше? Они думают, это он на тебя напал? Его арестовали?

– Да ну, – ответила я. – Улик не хватает, что-то вроде того. И они не считают, что это он на меня напал.

Радуясь хорошей новости, я не подумала, что другие могут ее видеть совсем в ином свете. Вдруг повисло угрюмое молчание, все прятали взгляды. У Рафа дрогнули веки.

– Почему? – спросил Дэниэл. – На мой взгляд, вполне логично его подозревать.

Я дернула плечом.

– Кто знает, что у них в голове творится? Больше они мне ничего не сказали.

– Твою мать! – воскликнула Эбби. При свете ртутных ламп она показалась вдруг бледной, а взгляд ее – усталым.

– Выходит, – сказал Раф, – только зря тебя продержали. Ни на шаг не продвинулись.

– Пока трудно сказать, – заметил Дэниэл.

– А по-моему, все и так ясно. Считайте меня пессимистом.

– Боже, – тихонько простонал Джастин, – я так надеялся, что все кончится.

Никто не ответил.

И снова Эбби и Дэниэл разговаривали поздно вечером во внутреннем дворике. На этот раз мне не пришлось ощупью пробираться на кухню, теперь я могла ходить по дому с завязанными глазами и ни разу не споткнуться, не скрипнуть половицей.

– Не знаю почему, – говорил Дэниэл. Они сидели на качелях, на расстоянии друг от друга, и курили. – Не пойму, в чем дело. Наверное, столько всего навалилось, и я плохо соображаю… Беспокоюсь, вот и все.

– Ей досталось, – осторожно сказала Эбби. – По-моему, ей хочется лишь успокоиться и обо всем забыть, будто ничего и не было.

Дэниэл смотрел на нее, в стеклах его очков сверкали лунные блики, и глаз не было видно.

– Ты от меня что-то скрываешь? – спросил он.

Ребенок. Я, закусив губу, молилась про себя: пусть Эбби меня не предаст.

Эбби мотнула головой:

– Ничего, ты уж мне поверь.

Дэниэл посмотрел вдаль, на лужайку, и по лицу его пробежала тень усталости или боли.

– Мы всё друг другу рассказывали, – вздохнул он, – еще совсем недавно. Ведь правда? Или это мне одному так запомнилось? Мы впятером против всего мира – и никаких тайн друг от друга, никогда.

Брови Эбби взлетели вверх.

– Вот как? Сомневаюсь, что кто-то кому-то все рассказывает. Ты вот, к примеру, нет.

– Хочется верить, – сказал, чуть помедлив, Дэниэл, – что у меня получается. То есть если нет каких-то особых обстоятельств, я рассказываю тебе и ребятам все самое важное.

– Но ведь каждый раз находятся особые обстоятельства, разве не так? У тебя. – Лицо у Эбби было бледное, взволнованное.

– Может, и так, – сказал Дэниэл тихо, с протяжным вздохом. – Не то что раньше.

– Ты и Лекси, – сказала Эбби. – У вас с ней было?..

Молчание, оба сверлили друг друга взглядами, как два врага.

– Я спросила, потому что это меняет дело.

– Правда? Почему?

Снова молчание. Луна скрылась, их лица слились с темнотой.