— Дайте, — говорит, — мужики, харчишек на дорогу. Уходить мне надо. Не иначе, ваш полицмейстер за подмогой помчался.

Мужики рты пораззявили. Харчей все же собрали, спрашивают:

— Как же ты один с целым войском управился?

А беглый в ответ:

— Некогда, мужики, мне вам растолковывать, да и сам я толком ничего не знаю. Вернусь, когда таких вот полицмейстеров, как ваш, разгоним, вместе разбираться будем. Винтовки, что полицейские побросали, у Большого Камня заберите, а то ваши самострелы да пищали никуда не годные вовсе. Прощевайте пока. — С тем и ушел.

Самые отчайные сходили к Большому Камню, винтовки в лесу перепрятали. Ждут мужики, что дальше будет. А дале вернулся Главный полицмейстер. В первый раз у него отряд был, а во второй — чуть не армию припер, даже антилерию притащили. Недалеко от деревни окопались, траншей понарыли, прямо войну вести собираются. Подождали и с опаской к Черному озеру двинулись. Антилерия заухала. Постреляли, постреляли да и вернулись ни с чем. Даже к Большому Камню не прошли. Почему не прошли, спрашиваешь? Ползучая топь объявилась. Я тебе уже про нее рассказывал. Откуда она берется, Бог ее знает. Только куда не сунутся, гиблое болото. Это мужики потом разузнали, когда они меж собой ругались. Полицмейстер зеленый от злости ходил. Мужиков наших по мордам хлестал, да пороть приказывал. Все выпытывал, куда отряд бунтовщиков подевался. Мужики дивятся, глазами хлопают, не видали, мол, никакого отряда. Чем бы эта заваруха кончилась, неведомо, да только, как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Жил в ту пору в деревне Бонифат, в друзьях у полицмейстера ходил. Чуть что, сразу к нему жаловаться ехал. Ненавидели его деревенские, но боялись. Так вот, Бонифат и подтвердил, что не было никакого отряда, а только один тот каторжник и ушел. Полицмейстер посвирепствовал, да так ни с чем и убрался, и армия за ним, вместе с антилерией. Только траншеи от той истории остались, да и те заросли уже. А каторжник тот так и не вернулся боле. Что с ним сталось, не ведаю. Так что, Валерьич, чуден свет — дивны люди. Что там произошло, спрашиваешь? Эх-хе, кабы знал, да ведал, всего бы отведал.

ГЛАВА 4

Решение ехать в загадочное Место пришло как-то само собой. Когда Арсений заявил Боре, что намечается дело и попросил предупредить Эстэла, что тот будет помощником, то покривил душой. Никакого дела тогда еще он не намечал. Однако, перечитав заявления очевидцев несколько раз, Арсений почувствовал какую-то неясную тревогу, ощущение недосказанности. Не в заявлениях, нет. Там все было написано четко, согласно утвержденной форме. Однако за изложенными необъяснимыми фактами, кажется, скрывалось нечто более глубокое, чем тривиальное появление фантомов, и он вдруг понял, что должен ехать в это Заколдованное Место, обязательно ехать.

Покончив с командировочными делами, Арсений возвращался домой. У подъезда, поставив одну ногу на ступеньку и, придерживаясь за перила, Федор Иванович Герцог с остервенением чистил правую гачу. Федор Иванович был дворовой достопримечательностью. Когда он находился в подпитии, что имело место каждый божий день, то обязательно принимался излагать свою достаточно путаную версию о происхождении собственной странной фамилии. По его рассказам выходило, будто он состоит в прямом родстве с рядом коронованных особ, здравствующих и поныне, а один из его далеких предков был внебрачным сыном великого французского короля — Людовика Солнца. Глядя на истерзанную, пропитую физиономию Герцога, думалось, что великий король был тоже выпить не дурак, и ветвь, к которой причислял себя Федор Иванович, появилась на генеалогическом древе в результате пьяной дворцовой оргии. Впрочем, Федор Иванович был пьяницей не агрессивным. Матерился негромко, врал без корысти, а так, ради удовольствия, поэтому к нему относились снисходительно.

— Здорово, Федор Иванович, — поприветствовал Герцога Арсений.

— Ешь твою клешь! — Герцог бросил трепать штанину и повернул к Арсению красную, потную физиономию. Затем попытался расставить по местам мутные, сбегавшие к переносице глаза, и спросил:

— Ну че, фулюгцн, есть че-нибудь? — при этом Герцог скорчил выразительную гримасу и принялся старательно растирать себе грудь.

— Откуда Федор Иванович, — Арсений виновато развел руками.

Однако Герцог не привык сдаваться так легко. Он вдруг преобразился. Глаза его наполнились слезами. Сдерживая рыдания и поминутно шмыгая носом, Федор Иванович сообщил:

— Да не мне, Валерьич. Ей богу, не мне! Дочка просит. Напилась вчерась. Теперь лежит помирает. Она и просит. Иди, говорит, папа, найди чего-нибудь, а то кончусь. Ну я и пошел. Жалко дочку-то! — Герцог замолчал, наблюдая за реакцией Арсения. Потом, спохватившись, вновь принялся всхлипывать и возить рукавом под носом.

Арсений оказался не готов к такому повороту разговора и не нашел ничего умнее, как провозгласить избитое:

— Водка — яд, Федор Иванович!