Читаем Сингулярность полностью

Я сказал с надеждой:

– Должен бы получиться. Теперь я держу палец за вас, генерал, чему никогда бы не поверил.

– Должен, – прорычал он. – Я это слышу уже несколько лет.

Все в зале затаили дыхание, также перестали дышать две тысячи сотрудников нашего института, наблюдающие за нами на экранах. Кто-то даже молится, на этом проекте кормится не меньше десяти тысяч человек.

Ровно и мерно гудели агрегаты, я чувствовал движение потоков жидкого гелия за тонкими стенами, суперкомпьютер нуждается в мощном охлаждении, тысячи огоньков сообщают о продвижении по фазам.

Директор судорожно вздохнул, Валентин Игнатьевич тихонько вытащил носовой платок и торопливо промакивал взмокший лоб. Генерал поглядывал на часы, суровое лицо ничего не выражает, но я чувствовал, что он доволен. Правда, для военного человека главным было то, что все стадии процесса укладываются в заранее запланированное время с точностью до сотой секунды.

Директор повернул от пульта в нашу сторону побледневшее лицо.

– Закончено!.. Запись прошла успешно. Без сбоев…

– Погодите, – сказал генерал предостерегающе, – еще нужно подтверждение…

– Сейчас будет, – пообещал директор. – Обычно на сверку уходит не больше двух минут…

Мы почти не дышали, наконец он повернулся и сказал победно:

– Есть!.. Совпало до последнего байта!..

Все с облегчением вздыхали, но генерал оставался угрюмым, качал головой. Глядя на него, трезвели и мы. Таких записей мы сделали несколько десятков тысяч. Из них только по измененным методикам – две тысячи пятьсот раз.

Красавца-атлета отсоединили от Алкомы, но это тоже красивый и бесполезный жест, проще щелкнуть тумблером, их поставили тоже для журналистов. Им нужно, чтобы видно было, когда включают, когда выключают, им простого выключателя недостаточно.

Генерал перевел дыхание, взглянул на директора. Тот ответил слабой улыбкой. Сотрудники переглядывались, еще не решив, есть ли повод аплодировать.

– Начинаем вторую часть операции, – сказал генерал. Он так и сказал «операции», и у него это слово не имело ничего общего с тем, что делают в одной из комнат хирургического отделения, а я как будто услышал далекий грохот орудий, свист бомб и рев взлетающих истребителей. – Арнольд Ильясович, приступайте!

Атлета снова начали опутывать проводами. Отсоединение – символический жест, все-таки мы все еще дикари, у нас много из пещерности, как еще не призвали попов окропить Алкому святой водой, а эксперимент проводим, не обращая внимание на знаки Зодиака…

Я смотрел, как подсоединяют человека к компьютеру, сердце трепещет, словно падаю в пропасть. Даже если ничего не получится, все равно генерал молодец, эта попытка либо заранее отсечет сотни путей, либо покажет тропку, по которой когда-то и какими-то путями можно выйти к успеху.

Я взглянул на часы, ого, время обеда, а мы тут как приклеенные, даже в туалет ни разу не сбегал. Бутерброды и чашки с кофе разбираем все так же механически, взгляды всех прикованы даже не к экранам, где во всех подробностях, а к контейнеру со стеклянной крышкой. Человек остается недвижим, веки опущены, никаких признаков жизни помимо тех, что показывают приборы.

Мне инстинктивно казалось, что вот сейчас шевельнется, откроет глаза, всмотрится в нас, а потом то ли могучим толчком откроет изнутри герметически закрытую крышку, то ли выбьет ударом кулака и поднимется во всей красе сверхчеловека… хотя откуда сверхчеловечность…

Лица мрачнели, генерал дольше всех оставался внешне спокоен. То ли давал нам возможность убедиться, что не он зверь, мы сами загнали себя в тупик, то ли все-таки надеялся на успех дольше других.

Наконец один из техников генерала осторожно тронул атлета за плечо.

– Кузнецов… как вы?

Атлет распахнул глаза, синие, чистые. Безмятежные, как у всякого абсолютно здорового человека и без всяких проблем.

– Я нормально. А когда начнем? У меня уже спина чешется. И поесть бы…

Я ощутил сильнейший удар под дых. Дыхание прервалось, я смотрел молча на этого красавца и понимал, что он этой репликой закрыл всю нашу программу. Конечно, с ним еще будут работать специалисты, но уже видно, что он если и получил что-то из Алкомы, то абсолютно то же самое, что и было ей отправлено. Его «я» абсолютно ничего не получило внутри Алкомы, ничего не почувствовало, ничего с ним не произошло. Он даже не ощутил, что за эти несколько минут для него в Алкоме должно было пройти несколько лет.

Директор обернулся к сотрудникам, замахал руками:

– Все-все. Эксперимент закончен! Покиньте зал. По местам. По местам!.. У вас работы нет, что ли?

Зал опустел, остались только военные и мы с директором. Он отрубил связь, мониторы погасли, а видеокамеры отключились.

Генерал не двигался, но медленно мрачнел, дыхание стало тяжелым и хриплым. Директор вздыхал и разводил руками, но помалкивал. Наконец генерал обернулся ко мне, лицо стало жестким.