Читаем Синева небес полностью

Юкико пишет, что он должен пройти через страдания. Ничего не скажешь, весьма ценный совет. Он и так всю жизнь страдал. Фудзио почувствовал, как в его груди ширится ком злобы.

Да, точно, и с другой женщиной, о которой пишет Юкико, он тоже встречался. Она шла к морю, но он заставил ее поехать с ним в отель в Иокогаме. Она была худенькой, тщедушной, без особого темперамента. Однако тогда он пребывал в добром расположении духа и решил, что такой абсурдный поступок, как самоубийство, совершенно недопустим.

В тот день он видел море. Люди, выросшие на побережье, ощущают море всегда независимо от того, есть из дома вид на море, или нет. Даже его тюремная камера расположена рядом с морем. Но он не может почувствовать его запах, увидеть его свечение, потому что камера наглухо закрыта со всех сторон. Море теперь стало далеким воспоминанием, которое постепенно утрачивает четкость и определенность.

Фудзио представил себе расстояние от этих стен до моря. В своих мечтах он свободно брел по горной дороге к морю в сиянии солнца.

— Ну, как письмо? — спросил старший полицейский инспектор Номура.

— Прочел, — ответил Фудзио, кладя письмо на стол.

— И это все, что вы можете сказать?

— Терпеть не могу проповеди… Поэтому не нахожу ничего хорошего в христианстве.

— Поговорим о женщинах, про которых написано в письме.

— О каких женщинах?

— Да о любой из двух. Ведь в письме написана правда!

— Вы шутите?! — Фудзио откинулся на спинку стула. — Она бредит. Я просто случайно проходил мимо. Я никого не насиловал. Это было по обоюдному согласию. Вы сами, наверное, понимаете? По обоюдному согласию.

— Тогда расскажите, как вы вступили с ней в связь.

— Да как обычно… Увидел красивую женщину и пошел за ней. Она заметила, что я иду следом, вошла в дом, потом в квартиру и шепотом пригласила меня. Других подробностей не помню. Потом я повернул ребенка, чтобы он не смотрел на нас. Только и всего.

— Ну, а вторая? Тут говорится, что вы спасли ее от трагической ошибки.

— Да ерунда! — Фудзио решил проявить скромность. — Правда, у меня неплохая интуиция, поэтому я почувствовал, что с женщиной творится неладное, и предложил ей прокатиться в Иокогаму. В результате мы весело провели с ней вечер.

— Как ее звали?

— По-моему, Хитоми, фамилию не знаю. В подобных случаях я не считаю нужным спрашивать фамилию. Мы приятно провели вечер, а потом расстались. Зачем мне знать ее имя или подробности жизни? В этом нет необходимости.

— Прямо как в романе.

— Я же поэт!

— Однако с первой не было никакого согласия. Очевидно, что ты проник в квартиру и искалечил ей жизнь.

— Господин полицейский! Вы сами не являетесь воплощением невинности, поэтому не надо читать мне мораль. Она так говорит, потому что муж, видимо, что-то заподозрил, вот ей и не остается ничего иного. Может, это ее обычные штучки! Она даже предложила мне чаю. Просила побыть у нее подольше. Но я не хотел быть любовником. Мне не улыбалось встретиться с ее благоверным, который мог вернуться домой по какой-то причине. Вдруг человек простудится? Вот я никак и не мог расслабиться, а потому решил уйти поскорее. Но она все старалась меня удержать. Это одна из тех женщин, что слоняются в поисках развлечений.

— Тогда, может, расскажешь нам, где найти таких? — хмыкнул Номура.

— Господин полицейский, вам не к лицу подобные вопросы. А вдруг журналисты прознают про наши беседы? У вас тогда будут проблемы.

Фудзио заметил, что Номура разозлился. Но тут заговорил молчавший до этого сержант Хигаки:

— Никаких проблем. Все, о чем мы говорим, останется здесь. Вас, наверное, не затруднит сообщить нам фамилию и адрес этой женщины. Если вы не лжете, конечно.

— Интересный поворот. Похоже, вы и впрямь собрались поразвлечься за мой счет. Господин полицейский, я ведь пишу стихи, поэтому очень тонко чувствую слова. Не пытайтесь уличить меня во лжи.

Фудзио смотрел на вызывающие омерзение физиономии полицейских с каким-то приятным злорадством. Он чувствовал, что одержал верх, и ему захотелось придать голосу бархатистость.

— Думаю, вы и сами понимаете, что та женщина — лгунья. Когда вы придете к ней, она, разумеется, скажет, что я вломился к ней силой, начнет рыдать и заявит в полицию. Она мастерица разыгрывать подобные сцены. Так что я не могу сказать ее адрес. А вдруг вы примете ее слова всерьез?

— Ну, а про ту, которой вы спасли жизнь, тоже ложь? — спросил сержант Хигаки.

— Хигаки-сан, вы ко мне так плохо относитесь? — весело уточнил Фудзио.

— А как вы думаете?

— Думаю, что плохо.

— Хорошо, что вы это понимаете. Вы не откажетесь от того, что говорите?

— Я не откажусь от того, что думаю. Я ведь поэт!

— Вот и хорошо. Оставайтесь поэтом до конца.

Услышав эти слова, Фудзио погрустнел.

— Раз ты спас ей жизнь, назови ее имя. Тебе это ничем не грозит. Она ведь благодарна тебе, — пошел в наступление инспектор Номура, но Фудзио молчал.

— Господин инспектор, вы, наверное, думаете, что раз я без высшего образования, то дурак? Это не так. Есть же такое понятие, как личная тайна. Если к ней явится полицейский, она запаникует. Поэтому я ничего не скажу.