– Царь отрёкся от престола. В Петрограде революция. – И наконец поднял на Арину усталые глаза, словно пытаясь понять, дошло ли до неё сказанное. – Всё! Нет больше Российской империи. Полюбуйтесь в окно, барышня, – теперь такое безобразие по всей России творится.

Ошарашенная новостью, Арина поспешила назад к поезду. До самого вечера сидели, не выходя из вагонов, удивлённо глядя, как за окнами собирались толпами солдаты и железнодорожники. Откуда-то появились красные флаги, гремело радостное: «Ура!»

Доктор Кайтанов «ходил в народ», вернулся весёлый, возбуждённый, с красным бантом на груди.

– Арина Сергеевна, – свобода! А солдат не стоит бояться, они не сделают ничего плохого, это же наш русский народ. Да, расправьте же брови! Свобода!

Арина отвечала ему, не распрямляя сдвинутых бровей:

– Я знаю одно: свобода должна помочь раненым поскорее добраться до госпиталей, а то, что творится здесь, называется по-другому и создаёт сплошные задержки. Перекрыли пути, не дают дорогу составам ни в одну, ни в другую сторону. Чем ваша свобода отличается от анархии?

– Они просто не хотят ехать на фронт. Раз свобода, говорят, тогда конец войне. Арина Сергеевна, голубушка, ничто великое не свершается без эксцессов. Сейчас мы пойдём к этим солдатам и скажем им: «Граждане свободной России! Взываем к вашей революционной совести. В этих вагонах томятся ваши раненые братья…» Живое слово имеет огромную силу. Пойдёмте-ка к коменданту, разузнаем для начала обстановку, а потом – митинговать. Они поймут.

– Что ж! Даже на митинге готова выступить, лишь бы ехать.

– Арина Сергеевна, доверьтесь мне, я сам всё скажу.

В сопровождении двух санитаров Арина и доктор Кайтанов пошли к коменданту. Стены сумрачного коридора выкрашены зелёной масляной краской, облупленной от сырости, как скорлупа треснувшего пасхального яйца. Пол густо загажен плевками и окурками. Дверь в кабинет коменданта сорвана с петель, прислонена к стене. Пожилой мужчина в красной железнодорожной фуражке преградил дорогу.

– Не ходите туда.

– Да что же это такое, – возмутилась Арина и осеклась, увидев в дверной проём капитана. Казалось, он спит, уронив на стол голову. Волосы отчего-то были мокрые, и Арина в сумраке не сразу разобрала отчего. Только когда увидела тёмную лужу на разбросанных по столу бумагах, поняла. Кайтанов потянул её за локоть.

– Идёмте.

Служащий, провожая их до дверей, тихо рассказывал:

– Солдаты с него погоны сорвали, сквернословили, позорили. Ну и чёрт с ними с погонами, чёрт с ней с солдатнёй этой – нет, не выдержал. Честь дороже… Геройский был офицер. Рассказывали, из плена немецкого бежал. Всё рвался обратно на фронт, да рана не позволяла. Сядет, бывало, лбом в кулак уткнётся, – вот и я, говорит, в тыловую крысу превратился. Да-а… Вот она, судьба. А ведь, считай, на этих комендантах, которых никто не любит, держится весь тыл. Прогонит их солдатня, и всё! Хаос. А без железных дорог – конец России.

На пороге станционного здания Кайтанов взял железнодорожника под локоть.

– Мне бы надо поговорить с ними, – кивнул головой на небольшую группу солдат у костра. – Кто у них за главного?

– Боже упаси! – замахал руками железнодорожник. – И думать забудьте, а то беду накличете. Они сейчас паровоз к своему составу прицепят и уедут. Наши железнодорожники Совет избрали, всю власть на станции теперь в свои руки возьмут. С солдатами уже договорились. Отправят их состав и восстановят движение. Так что от греха подальше, сядьте в вагон и ждите. А я словечко замолвлю, чтобы санитарный – в первую очередь.

Глава 14

В первых числах марта волна Февральской революции докатилась до провинции. В несколько дней город хотел выговорить всё, о чём молчал с девятьсот пятого года. Стихийные митинги возникали повсюду: на площади перед городской управой, у Успенского собора, у памятника императору Александру Второму.

Ораторы запрыгивали вместо трибуны в извозчичью пролётку, выходили на балконы, вскакивали одной ногой на постамент чугунного столба, чтобы в обнимку с фонарём клясть старую власть и призывать к новой жизни. А понятия о новой жизни у всех были разные: кому-то из ораторов аплодировали, кому-то кричали: «Долой!» и за полы пальто стаскивали обратно в толпу.

Красные флаги мотало в тысячных толпах как лес в бурю, в глазах рябило от алых нагрудных бантов, даже конному императору повязали на позеленевшую бронзовую шею кумачовую ленту. Из грузовиков роем взлетали пачки листовок, кувыркаясь, оседали в толпу, в горящие на солнце жерла оркестровых труб, на каменные балконы. Пассажиры висели на подножках переполненных трамваев, соскакивали и садились на ходу.

Встретятся на углу два человека, чуть заспорят – тут же митинг. Ещё один прохожий остановился, другой, и поехала говорильня:

– Хватит, натерпелись! Теперь буржуи будут улицы мести! Буржуйки ихние посуду в кабаках мыть, а Марамонов ваш хвалёный в извозчиках ходить будет. Только так и никак иначе, а не то грош цена этой революции.