Позади дверь его дома закрылась, но закрылась неплотно. Он подошел, посмотрел, обнаружил, что приклеенный скотчем кусочек картона мешает замку защелкнуться. Значит, эти типы подготовились заранее, с вечера, – проследили, когда кто-то из жильцов будет входить в дом, и приделали эту штуку, которая обеспечила им вход в любое время без домофона. Примитивно, но изобретательно.

Комиссар бегом вернулся в квартиру. Включил свет, заперся на все замки и толкнул ногой в сторону гостиной просунутый под дверь белый конверт – без перчаток поднимать его не стоило. Коробки с латексными перчатками, по сто пар в каждой, он держал на кухне под мойкой. Лучше подстраховаться. Надел перчатки.

Конверт оказался тонким, легким, в общем, обычным – в таких посылают письма. Шарко рассмотрел его со всех сторон, потом кончиком ножа вскрыл. Горло перехватило.

Он предчувствовал что-то очень, очень плохое.

Внутри не оказалось ничего, кроме фотографии.

На фотографии – он и Люси Энебель, выходящие из его квартиры. Наутро после ночи, которую Люси провела у него.

Голову Люси они обвели красным фломастером.

Шарко кинулся к мобильнику, дрожащими руками набрал номер молодой женщины.

Как и раньше, в трубке – ни звука, будто такого номера не существует.

Да, и это тоже они – Шарко был уверен, это они. Тем или иным способом они заблокировали симку ее сотового.

В следующую минуту все еще дрожавшим пальцем он набирал телефон отеля «Дельта-Монреаль». Ему сказали, что в номере мадам Энебель никого нет, а ключ у портье. Шарко прокричал, что у него срочное сообщение для мадам Энебель, необходимо, чтобы она ему перезвонила, как только вернется в гостиницу.

Он повесил трубку, обхватил голову руками, сильно сжал.

Он думал, что убережет Люси, отправив ее за океан.

Он, наоборот, изолировал ее.

И теперь она одна в волчьем логове.

Полчаса спустя, не зная, что предпринять, он постучался к своему шефу Мартену Леклерку. Тот жил в Двенадцатом округе Парижа, близ Бастилии.

Было около двух часов ночи.

46

В начале седьмого Люси сидела лицом к лицу с хранительницей архива в той же пропахшей старыми бумагами и давними историями комнате. Протянув Люси список серых сестер, все еще проживающих на территории монреальского приюта Сестер Милосердия, Патриция Ришо нервно затеребила висевший на цепочке медальон – образок Девы Марии. Люси углубилась в чтение списка. В этой бумажной пещере царила странная атмосфера: одновременно давящая и накаленная.

Палец Люси, двигавшийся вдоль списка, замер на одной из строчек.

– Она еще здесь. Сестра Мария Голгофская… Восемьдесят пять лет. Но жива.

Люси откинулась на спинку стула, с облегчением вздохнула. Эта старуха, отдавшая жизнь служению Господу, общалась с Алисой Тонкен. Вполне возможно, ей известна хоть какая-то часть правды.

Страшно довольная, Люси устроилась поудобнее и стала внимательно слушать рассказ Патриции.

– В те годы, которые вас интересуют, общество не прощало рождения внебрачного ребенка. Женщины, которые с этим не считались, становились отверженными, даже родители отказывались от них. И поэтому, забеременев, они обычно уезжали из родного города задолго до родов и тайно разрешались от бремени за стенами религиозных организаций.

Люси машинально обводила и обводила в блокноте имя «Алиса Тонкен». Лицо девочки преследовало ее, она знала, что старый фильм, увиденный впервые в «карманном кинотеатре» Людовика, надолго останется в ее памяти.

– И оставляли там своих детей… – прошептала она.

Ришо кивнула:

– Да, заботу о новорожденных брали на себя монахини, намереваясь, когда сирота подрастет, отдать девочку или мальчика в хорошую семью, где жизнь ребенка может сложиться вполне благополучно. Так некоторое время и получалось, но в тридцатых годах начался кризис, и количество семей, желающих усыновить чужого малыша, резко сократилось. Дети так и росли в монастырях и в большинстве оставались там, когда вырастали. Поэтому возникла необходимость строить новые монастыри, ясли, приюты, сиротские дома, больницы. Церковь в то время приобретала все больший и больший вес, в том числе и в правительстве. Постепенно она распространяла свою власть на организации здравоохранения, обучения, государственного призрения, благотворительные учреждения… Церковь была везде.

Люси почти не видела Монреаля, но ей запомнилось обилие религиозных сооружений и памятников по соседству с офисами «Голубого гиганта»[31] и громадными зданиями банков. Город был пронизан духом католицизма, который не удалось заглушить ни модернизму, ни капитализму.

– …Когда в сорок четвертом году премьер-министром Квебека вновь стал Морис Дюплесси, начался важный период в нашей политической истории. Период, который впоследствии назовут «Великая тьма». Правительство Дюплесси – это прежде всего борьба с коммунизмом во всех его проявлениях, это использование силовых методов в наступлении на профсоюзы, это непобедимый механизм выборов. И что характерно: в любой избирательной кампании ему была обеспечена весьма активная поддержка Римско-католической церкви. А вы знаете, мадемуазель, как велика власть Церкви…