Читаем Сильнее только страсть полностью

Она моргнула, еще несколько слезинок упало с ресниц, и она отчетливо увидела над собой лицо Брюса – доброта и мягкость в его чертах и в голосе поразили ее.

– Теперь повинись перед мужем, – сказал Брюс.

Но Карлейль не захотел, чтобы она продолжала находиться в коленопреклоненном положении. Он помог ей подняться, удержаться на ногах и услышал, как из ее уст естественно и непринужденно вырвались негромкие слова, почти шепот, почти шорох тростника на речном берегу:

– Простите меня, милорд...

Прежде чем что-то сказать, он взглянул на Брюса, который кивком головы позволил ему ответить Джиллиане и потом удалиться. Затем он произнес в полный голос:

– Твои слова услышаны и приняты. Идем со мной.

Карлейль медленно вывел Джиллиану из зала, поддерживая за плечи. Идти ей было нелегко: слезы по-прежнему застилали глаза, спина и ягодицы болели и горели от недавних ударов.

В уголках губ Брюса, смотревшего им вслед, таилась легкая улыбка.

Как только они вышли и за ними закрылась дверь, мужчины, находившиеся в зале, дружно рассмеялись. Морэ даже хлопнул Брюса по плечу и воскликнул, что тот воистину великий вождь, если может из покушения на собственную жизнь сделать такое превосходное зрелище.

Черный Дуглас сказал, вытирая слезящиеся от смеха глаза, что, наверное, нужно подарить Джону Карлейлю на память ту самую плеть, которая сейчас валяется здесь на полу. Пускай повесит ее у себя в супружеской спальне на самом видном месте.

– Ему она сейчас не нужна, – проговорил Брюс, баюкая свою перевязанную раненую руку и слегка морщась. – У него есть другое оружие, более пригодное, которое, надеюсь, всегда с ним.

Мужчины закатились от смеха, даже брат Уолдеф позволил себе улыбнуться, а бедная Агнес залилась краской и выскочила из зала. Не без труда приняв серьезный вид, Джейми выбежал за ней.

Когда они очутились в коридоре, Карлейль поднял Джиллиану на руки и донес до дверей спальни. Она тихо плакала, прижавшись к его груди, трогательно, как обиженный ребенок, сложив руки, надув губы.

Уже в комнате он прижался щекой к ее коротким пышным волосам и проговорил:

– Я снова поставлю тебя на ноги.

Однако она вцепилась ему в рубашку и с отчаянием взмолилась:

– Не отпускайте меня! Прошу вас! Он улыбнулся.

– Я никуда тебя не отпущу. Никогда в жизни! Но пока, в данный момент, советую не пытаться сесть. Будет очень больно. Только стоять или лежать. Но лежать исключительно на животе. Согласна?

Она кивнула. Ему почудилось, что в наполненных слезами глазах появился робкий намек на улыбку.

Он опустил ее на пол и, когда ощутил, что она стоит твердо, отнял руки и тут же стал снимать с нее изрезанную куртку, рейтузы. Помог переступить через них и опуститься лицом вниз на постель, где она могла наконец хоть немного расслабиться.

– Нужно немедленно смазать кровавые полосы травяной мазью, – сказал он, с жалостью глядя на ее иссеченную спину.

– Не покидайте меня! – снова вырвался у нее вопль, и в нем слышалось столько почти детского страха, как у ребенка, которого оставляют одного в темной комнате, что в Карлейле пробудилось почти отцовское чувство жалости и он не тронулся с места, несмотря на то что понимал: кровоточащие отметины требуют срочного лечения.

Карлейль сидел рядом с ней на постели, легким движением поглаживая ее волосы, рассыпавшиеся по плечам.

Она уже перестала плакать и, глубоко вздохнув, начала говорить:

– Когда я была совсем маленькой девочкой... – Его удивили ее слова: она еще ни разу не заговаривала с ним о своем детстве. – Когда я была совсем маленькой, мне однажды приснился кошмарный сон. – Она подняла руку и смахнула не то остатки того кошмара, не то непросохшую слезу. – Я плакала и звала отца, когда проснулась, и он пришел, но не взял меня на руки, не стал утешать, а я так ждала этого. Он сказал, что я должна учиться встречать сама все трудности и побеждать их... – Внезапно она опять зарыдала. – А мне так хотелось, чтобы он обнял меня и позволил уснуть у него на руках...

Карлейль почувствовал, как в нем невольно поднимается гнев против ее отца.

– Сколько тебе было тогда лет? – спросил он.

– Не помню. – Она продолжала всхлипывать. – Года четыре, наверное.

Он осторожно привлек ее к себе, крепко обнял.

– Я буду обнимать тебя, моя любовь, и держать на руках, – сказал он, – столько, сколько захочешь.

Она постаралась прижаться к нему сильнее. Чувство отчужденности оставляло ее. Она уже не ощущала себя одинокой, она была с ним. Неловко повернув голову, она сделала слабую попытку протянуть ему губы, и он понял и прижался к ним своими губами.

Раздался легкий стук в дверь.

– Кто? – спросил Карлейль. Раздался голос брата Уолдефа:

– Я приготовил мазь и припарки для Джиллианы. Оставляю миски возле двери.

– Спасибо, брат.

Он выждал, пока монах уйдет, поднялся и пошел к порогу. Оставшись одна, Джиллиана снова не сдержала слез, но, когда он вернулся с миской в руках, она уже успокоилась и лежала, положив голову на скрещенные руки, повернув к нему лицо.