Читаем Сильнее только страсть полностью

– Каждую ночь нашей жизни я буду держать тебя в объятиях, – ликующе повторил он то, что недавно уже говорил. – Клянусь! Но отчего ты все время уверяла меня, что боишься настоящего сближения?

Она ответила сразу:

– Наверное, опасалась, что привыкну и стану очень нуждаться в тебе, а ты вдруг расхочешь и откажешь.

Голос у нее дрогнул. Он осторожно, но крепко прижал ее к себе, слушая в наступившей тишине биение их сердец.

Он понял вдруг: она боялась, что он окажется таким же скупым на любовь, как ее отец, кого, по существу, не знала, но в чей образ, нарисованный ею самой в своей душе, поверила и страстно желала, чтобы другие верили тоже.

Его губы коснулись ее влажного лба, и она решила, что сбылись две неясные, но блаженные мечты – о настоящей близости и о настоящем понимании...

Через какое-то время, выпуская ее из своих объятий, он сказал обыденным тоном:

– Повернись, я посмотрю, как спина и все остальное. Мазь брата Уолдефа помогла: вишневый цвет кровоподтеков на ягодицах сменился бледно-розовым, на спине следы от ударов вообще уже начали затягиваться.

– Болит намного меньше, – сказала она так небрежно, будто речь шла не о ней самой, а о другом человеке.

– Надеюсь, никогда больше мне не придется прибегать к такому способу, жена.

Ему хотелось обратить все в шутку, но он с запозданием почувствовал, что шутки не получилось.

Джиллиана повернула голову и через плечо проговорила:

– Если когда-нибудь ты прибегнешь к чему-либо похожему без явной на то причины, я сломаю тебе руку, муж.

– Ладно, – сказал он примирительно. – Надеюсь, у нас будет вдоволь времени определить, что считать явной причиной. А сейчас одевайся. Роберт ждет к ужину.

Она изменилась в лице, и он спросил:

– В чем дело? Сильно болит?

– Нет, Джон. Дело в лордах, которые видели... Я не хочу...

– Они уже уехали. А если и нет, никто бы не посмел, уверяю тебя, насмехаться над тобой. Этим оскорбили бы и меня. Уехали вообще все гости, даже Агнес, Джейми и брат Уолдеф. Мы увидимся с ними в Гленкирке.

Сообщение мужа успокоило ее, она медленно подошла к корзине с вещами, начала одеваться. Вскоре на ней засверкало розовое с блестками платье, почти того же цвета, что и следы от плети на ее ягодицах. Поверх платья она надела легкий камзол, всунула ноги в туфли, поднесла к голове руки, чтобы уложить косы, и... замерла. Кос не было. Кончики пальцев укололись о жесткие на местах среза волосы.

– Ничего, ничего, – заметив ее растерянность, утешил Карлейль. – Они отрастут.

– Зачем я, дура, их отрезала? – воскликнула она с таким отчаянием, что он рассмеялся.

– Ты не стала менее красивой, дорогая, – сказал он. – И вообще, жена, отрезание кос далеко не самый верный способ нанести оскорбление мужу.

Продолжая смеяться, Карлейль подал ей руку, и она с благодарностью оперлась на нее, потому что последствия порки давали о себе знать. И еще как...

Стол для ужина в замке Брюса накрыли не в зале, а в одной из скромных комнат его покоев. На столе лежали сыры, ягоды, мед. Ужин был подчеркнуто семейный, дружеский, в тесном кругу. Возле стола стояли две короткие скамейки, для двух человек каждая. Половину одной из них занимала небольшая подушка. «Брюс ничего не забыл», – подумал Карлейль, пряча улыбку.

Когда они с Джиллианой вошли, хозяин дружески похлопал каждого из них по плечу правой рукой; левая оказалась по-прежнему крепко перевязанной, что вызвало замешательство Джиллианы, она заметно покраснела.

– Ладно уж, чего там, – сказал ей Брюс. – Что было, то было.

– О, я никогда не смогла бы проявить такое королевское великодушие! – чистосердечно воскликнула Джиллиана, на что Брюс с улыбкой ответил:

– Но ты же пока еще не король. Даже не королева. Пригласив всех за стол, он сам подвел Джиллиану туда, где лежала подушечка. Стараясь сохранять спокойное выражение лица, она безбоязненно уселась на нее, чувствуя гордость, что ничем не выдала своего волнения. Судя по взгляду, который Брюс бросил на Карлейля, он испытывал сейчас то же самое чувство за жену друга.

Присутствовавший брат Брюса Эдвард сдавленно засмеялся, однако старший недовольно посмотрел на него, и тот умолк.

Неумение сдерживать себя и чрезмерная прямолинейность вообще отличали Эдварда. И прозвучавший из его уст вопрос к Джиллиане лишний раз подтвердил его качества.

– А с чего вы взяли, леди, что мой брат выдал Уоллеса? – спросил он.

Леди едва не поперхнулась куском сыра, а Брюс наставительно проговорил:

– Эдди, ты не слишком-то вежлив. Не мешай женщине есть сыр.

Но Эдвард, помимо упомянутых выше черт характера, обладал еще и упрямством, а потому возразил:

– Нет, я хочу понять... Ты был тогда уже коронованным правителем Шотландии, хотя и в ссылке, и англичане не признавали тебя. А Уоллеса обвинили в государственной измене. Но кому он изменил? Тебе? Шотландии?..

Никто ему ничего не ответил, и Эдвард продолжил с горечью:

– Он-то никого не предал, а вот его предали, и Джиллиана совершенно права: предатель должен быть найден и наказан. По закону, конечно, – добавил он с ухмылкой, кивая на перевязанную руку брата, а Джиллиана снова залилась краской.