Читаем Сильнее только страсть полностью

– Сэр Уильям Уоллес был лучшим из воинов, каких я знавал в своей жизни. И те из нас, кто даже невольно способствовал его выдаче врагу, не могут не чувствовать своей ответственности. Должны чувствовать. Ответственность, но не вину!.. Однако сейчас речь не о том. И я хочу спросить тебя, дочь великого воина, тебя, кто называет саму себя воином... Хочу спросить: какое наказание должен я избрать за твое преступление?

Почти все в зале затаили дыхание. Лорд Мантит подумал, что Брюс сошел с ума, если задает такой вопрос преступнице. Морэ предположил, что тот, видимо, решил пожалеть преступницу за молодость, красоту, за принадлежность к слабому полу и пытается облегчить ее участь. Эдварду Брюсу пришла в голову мысль, уж не влюбился ли, часом, его братец в эту девицу, поскольку не раз говорил о ней в восторженных тонах. И лишь Черный Дуглас понял: Роберт ценит дружбу Карлейля, знает его как хорошего воина, знает о его любви к жене и не хочет бесповоротно лишиться верного друга, уже потерявшего первую жену полтора десятка лет назад.

У Джиллианы голова шла кругом: она ожидала всего, чего угодно, только не такого вопроса, и пыталась заставить себя мыслить трезво и разумно. Конечно, самым правильным и честным с ее стороны стал бы ответ: я заслуживаю отсечения головы. Такой приговор, несомненно, вынесли бы настоящему мужчине. И справедливо. Око за око. Смерть за смерть... Но она не хотела... не могла позволить, чтобы с ее губ сорвалось слово, после которого уже не будет ничего. Совсем ничего. Пустота и темень...

Она сделала над собой усилие и произнесла слова, за которыми тоже могла стоять смерть, но и боль. Длительная боль. А боль она умела терпеть.

– Сто плетей, – сказала она.

В притихшем зале послышался крик Агнес. Кто же не понимал, что и тридцати плетей бывает достаточно, чтобы наступила смерть?.. Карлейль на мгновение прикрыл глаза. Гнев покинул его, осталась лишь печаль. Он услышал, как Брюс спокойно проговорил:

– Нет, леди, так не пойдет. Во-первых, вы хотели отомстить за собственного отца, а дочерняя или сыновняя преданность всегда казалась мне одним из лучших качеств в человеке...

Карлейль вновь открыл глаза. Ему показалось, в зале стало светлее. Брюс намерен сохранить ей жизнь: он понял, что Джиллиана осуждает себя и не хочет бороться за свою жизнь, и решил это сделать вместо нее.

– …Во-вторых, – продолжал Брюс, – в обвинении, которое вы предъявляете, есть большая доля истины. Нам всем должно быть стыдно за то, что Уоллеса выдали врагам. И вполне возможно, такого бы не случилось, если бы все мы, кто воевал с ним рядом и так любил и ценил его, если бы мы все проявляли больше ума и осторожности... Нет, леди, подумайте получше о своем наказании.

Она долго не размышляла. Теперь ей стало ясно, что человек, которого она чутк не убила, почему-то не хочет лишать ее жизни. Но к чему ей такая жизнь? И все-таки отчего бы не побороться за нее?..

– Пятьдесят плетей, – сказала она не очень уверенно. Карлейлю хотелось схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока она не рассыплется прямо здесь и не сможет уже говорить глупости и превращать вопрос жизни и смерти в идиотский торг: сто плетей, пятьдесят, сорок пять...

Что касается Роберта Брюса, то Карлейль окончательно понял: тот уже простил Джиллиану, но старается сохранить свой статус и сделать так, чтобы не выглядеть чересчур всепрощающим... Вполголоса он что-то сказал Джиллиане. Затем проговорил более громко.

– Да, было бы правильно поступить с тобой так, как ты предлагаешь. Но ведь... – Он наклонился в ее сторону, словно собирался сообщить ей что-то по секрету. – Дело в том, что король не ты, а я. И решать предстоит мне – по совести и по закону. А я хорошо знаю, что и совести, и закону не противоречит милосердие, потому как иначе ни один правитель не заслужит преданности и любви своих подданных.

Он замолчал, с удовлетворением вглядываясь в широко раскрытые синие глаза преступницы; она не сумела скрыть в них проблеска радости и надежды. Выдержав паузу, в течение которой он мельком взглянул на Карлейля, надеясь, что тот понял и оценил его игру, Брюс наконец во всеуслышание провозгласил:

– Двадцать пять плетей! И ни на одну меньше. Он в упор посмотрел на Карлейля и добавил:

– А вам, милорд, следует самолично осуществить наказание супруги, после коего она должна будет принести нам с вами свои извинения: мне – за беспочвенные и оскорбительные подозрения, а вам – за то, что своим предосудительным поведением бросила тень и на вас, ее мужа... Приговор окончательный и должен быть приведен в исполнение немедленно!

Он неторопливо опустился на свое кресло, заменявшее ему монарший трон.