Читаем Сильнее только страсть полностью

Джиллиана, как и раньше, откровенно и без стеснения смотрела на его возбужденный орган и, не закрываясь одеялом, подвинулась, давая место на постели.

– Если между нами произойдет новая битва, – произнесла она спокойно, – не стану вырываться, как последний раз. Мне очень не понравилось, что тогда случилось, я бы не хотела повторения.

Нет, он не оставил мысли одержать победу, доказать, что она не права, однако тоже не имел ни малейшего желания, чтобы повторилась та дурацкая сцена, тем более здесь, в первый день совместного пребывания в его доме, в этой комнате, в этой постели.

– Я тоже, – сказал он, стараясь говорить хладнокровно, – не стану требовать больше, чем ты можешь дать. Во всяком случае, сейчас.

Она благодарно раскрыла губы для поцелуев и доверчиво сжала его руку, когда он повернулся на бок, перед тем как лечь на нее.

Он не проявлял чрезмерной настойчивости в ласках и даже, когда она ощутила его внутри себя, ее не оставляло чувство, что он все равно не с ней. В пламени свечей она увидела его лицо, после того как он дошел до пика, – в нем не было ничего угрожающего, ни следа недовольства. Казалось, она должна была бы испытывать чувство удовлетворения, защищенности, но такого не случилось, что несколько огорчило ее: где же ощущение собственной победы?

Что касается Карлейля, он тоже чувствовал неудовлетворенность, поскольку ему мало одного только физического наслаждения. Ему не понравилось, потому что задевало самолюбие и, возможно, какие-то еще чувства, которые нелегко определить, однако он смирился.

Так или иначе он повернулся на бок и попытался поскорее уснуть.

Последней его мыслью, перед тем как сомкнуть глаза, было, что все-таки нужно найти возможность, если им предстоит совместная жизнь, сломить невидимую преграду между ним и Джиллианой и, коли понадобится, то даже силой, черт возьми, безжалостно.

Осень входила в свои права. Джиллиана окончательно оправилась от ранения и часто разъезжала на своем любимом Галааде по лесам, долинам, по заросшим тростником берегам озер, Агнес продолжала заниматься хозяйством в замке и отклоняла настойчивые призывы Джейми назначить наконец день свадьбы, что обижало его, но он старался не подавать виду.

Он обижался бы и на Джиллиану, из-за которой, в сущности, не мог воссоединиться с обожаемой невестой, если бы его новая хозяйка так не старалась хоть в чем-то помогать ему: чистила вместе с ним зарастающие травой садовые дорожки, высвобождала из вересковых зарослей забредших туда овец, загоняла гусей в отведенные для них места... И все она делала добровольно, без единого намека с его стороны – разве он посмел бы? Престо, едучи мимо и видя его за работой, каждый раз молча слезала с коня и трудилась наравне с ним. Разве можно всерьез обижаться на такую хозяйку? Да и улыбка у нее, ничего не скажешь, приятная. Разговаривать не слишком любит, но улыбнется – и, ей-богу, на душе легче, и не так обидно, что Агнес все тянет и тянет...

Джиллиана стала больше времени проводить и с Агнес, особенно когда та оказывала помощь больным из деревни или арендаторам. Не напрасно ведь от сестры Марии и брата Уолдефа Джиллиана многое узнала о лечении травами и теперь может применить свои знания на деле.

От последней раны у нее остался очередной шрам. Однако его ни разу не поцеловал Карлейль. Их отношения не налаживались.

Во время прогулок Джиллиана обнаружила лужайку недалеко от замка, где воины Карлейля занимались военными упражнениями. По прошествии некоторого времени она стала сама принимать в них участие, сначала вызвавшее смятение в их рядах, но когда все узнали, как она отличилась в том самом сражении на подходе к Канроссу, отношение к ней переменилось: ее признали своей.

К концу октября она уже трижды в неделю упражнялась вместе с воинами, совершенно ненамеренно бросая вызов Карлейлю, который, к ее удивлению, ничего не сказал ей.

Зато воины Карлейля говорили много, и все больше на гэльском языке, который она знала значительно хуже английского, но все же терпимо – настолько, что могла расспрашивать некоторых старых воинов, сражавшихся еще вместе с ее отцом, про то, знают ли они, как он попал в плен и кто мог его выдать врагам. Ничего определенного из их ответов она так и не узнала, но терпеливо продолжала расспросы. В конце концов, ведь именно для этого она стремилась вернуться в Шотландию и дала такое скорое согласие на брак с Джоном Карлейлем.

Они продолжали делить ложе, но начиная со второй ночи после приезда он опять не прикасался к ней, и опять его ..равнодушие мучило ее и приводило в ярость – не потому, что было так необходимо, а потому, что, как ей казалось, нарушало естественный порядок вещей и вносило еще больший диссонанс в их отношения. Она стала временами срываться, вести себя вызывающе не только наедине с ним, но и при людях. И многие замечали ее недостойное поведение.

К концу ноября любой человек, принадлежащий к клану Карлейля, знал, что их лэрд – человек несчастливый.