Читаем Сильнее только страсть полностью

Джиллиана увидела и поняла его намерение, и сердце у нее замерло от нахлынувших чувств. Она ненавидела себя за свое поведение в последние дни, на которое не могло не повлиять отношение к ней Джона Карлейля, состоящее в том, что он перестал заниматься с ней любовью. Неужели, думала она, ей стали так нужны его ласки: ведь столько лет она жила без них и прожила бы еще невесть сколько, если бы не простая случайность – Карлейль оказался там, где она, и, тоже случайно, увидел ее. И вот теперь она почему-то чувствует себя обиженной, когда не ощущает его рук, веса его тела, поцелуев, его прикосновений и проникновений. Почему он решил лишить ее такой малости, которая, стала ей приятна, наполняла радостью? И почему нельзя, чтобы все оставалось по-прежнему: чтобы она продолжала испытывать удовольствие до чего-то, изведанного им, но не изведанного ею, чего она не хочет, не желает изведать, потому что каждый раз видит и ощущает, какие перемены не изведанное проделывает с ним – как он слабеет, как растворяется в блаженстве, и тогда она чувствует себя сильной, намного сильнее, чем он. Зачем ей тоже в такие моменты лишаться силы, а возможно, и воли и становиться тряпичной куклой в его руках? Ни за что! Она никому и никогда себя не подчинит!..

Чтобы лишний раз доказать самой себе и ему верность свободе, а еще, наверное, чтобы обратить на себя его внимание, она и нацепила отцовский «зуб змеи», зная, что Карлейлю такое не понравится. Так оно и оказалось.

Когда она увидела, что он приближается к ней на вороном Саладине, то ударила пятками в бока своего Галаада и пустила его в галоп. Она хорошо владела искусством верховой езды, а Галаад был хороший конь, хотя и неровня Саладину, и всадники проскакали не меньше мили по болотистой равнине, прежде чем Карлейль нагнал ее.

Он не сделал попытки выхватить у нее поводья, не стал преграждать путь. Круто наклонившись со своего скакуна, стойкости которого не поколебало смещение тяжести, он, изловчившись, выхватил висевший за спиной Джиллианы меч из ножен и тут же дал команду своему коню остановиться, что умное животное выполнило беспрекословно. Ощутив в руке вес оружия, Карлейль не мог не удивиться тому, как молодая женщина управляется с ним, но уважение к ее силе и умению почти не уменьшило его раздражения, которое он, впрочем, решил до поры до времени сдерживать.

Джиллиана, проскакав еще какое-то расстояние, повернула коня и подъехала к Карлейлю.

Бесстрашно глядя ему в лицо, она крикнула:

– Отдайте мой меч!

– Ну уж нет, – отвечал он с усмешкой. – Ты надела его сегодня утром, чтобы привлечь мое внимание, и добилась своего. Теперь он будет у меня, и я не намерен возвращать его в ближайшее время.

Она не долго думала над ответом.

– Чего вы хотите за то, чтобы его вернуть? – спросила она язвительно. – Быть может, сразимся за него?

– Не собираюсь биться с собственной женой. Я сам решу, отдавать тебе меч или нет. – Он заметил опытным взглядом, как рука ее сжимается и разжимается, и добавил: – Если намереваешься выхватить кинжал из рукава, или с пояса, или куда еще ты его запрятала, то предупреждаю: тогда своего меча не увидишь вообще никогда!

Она знала, он осуществит угрозу, понимала, что ничего не может поделать, и поэтому поспешила принять мирное решение, сказав:

– Если я уберу меч обратно в сундук и поклянусь не вынимать его больше во время нашего путешествия, отдадите вы его мне, милорд супруг?

Ему не понравилось, что она так быстро сдала позиции, он почуял в ее словах хитрость – качество, которое никогда его не прельщало в людях, но в то же время остался доволен се послушанием.

– Что ж, – сказал он, – попробуй дать обещание, и мы посмотрим.

Она быстро пробормотала клятву и протянула руку за мечом.

Он небрежно подбросил его вверх и легко поймал за рукоятку, после чего произнес:

– Я сам уложу его в сундук завтра утром. А сегодня вечером ты уложи ножны, чтобы подтвердить свое послушание.

Не удостоив ее взглядом, он повернул коня и поскакал в сторону дороги, надеясь, что вслед ему не просвистит клинок кинжала.

Джиллиана некоторое время сидела в седле неподвижно, глядя, как он удаляется, лицо ее покраснело от гнева. И все же она лишний раз поняла, что имеет дело не с сестрой Марией и тем более не с Питером: из ее попыток поторговаться, заключить еще одно соглашение или решить спор в схватке ничего не выйдет.

Она тоже пустила коня вскачь, ветер хлестал ей в лицо, смывая румянец гнева. Она вспоминала слова отца, сказанные по такому же поводу: озлобленному человеку никогда не победить своего хладнокровного соперника равной ему силы. И еще отец говорил: твой гнев – друг твоего врага... Ей было тогда лет пять или чуть больше, но она запомнила советы отца на всю жизнь.

Когда она наконец присоединилась к отряду, ставшему меньше на двадцать с лишним воинов, разъехавшихся по родным селениям, то уже со спокойным сердцем уложила ножны от «зуба змеи» в сундук. Карлейль издали наблюдал за ней с довольной улыбкой.