– Да, сэр, – начал он, вспомнив. – О, сэр, Аврор Кванон передала вам это.

Джэй Си свирепо нахмурилась, когда Пип передавал запечатанный пергамент. Тауэр взял его, сломал печать и быстро пробежался глазами.

– Оказывается, Каппадокия и Савад ведут тайные переговоры насчет Договора, – задумчиво сказал он. – Это будет в завтрашнем Пророке.

Мисс Лавгуд подняла глаза, удивление стряхнуло её мечтательное выражение.

– Они присоединяются к Договору! Это чудесно, Гарри! И… неожиданно!

– К Договору о Независимости, – сказал мистер Поттер. – С организацией Малфоев. Они заручаются поддержкой Благородных, – он передал письмо мисс Лавгуд, и мисс Амбридж придвинулась к ней, чтобы тоже прочитать.

– Что это означает, сэр? – спросил Пип. Он почувствовал, как его внутренности скрутил лёгкий приступ страха, но благоговение и восторг от его принадлежности к этим вещам вытеснили это.

– Я не уверен, – сказал Тауэр и замолчал.

И это было самой страшной вещью из всего, что Пип слышал за весь день.

<p>14. Азкабан</p>

≡≡≡Ω≡≡≡

14 июля, 1992 года.

Кабинет директора МакГонагалл, Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс

– Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!

Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!

Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!

Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!

Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!

Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!

Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!

Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!

Нет, я не хотела, пожалуйста, не умирай!

Не уходи! Нет, нет, нет, не уходи, не забирай, нет-нет-нет… Пожалуйста, пожалуйста, я больше не могу вспомнить имена моих детей…

На этом воспоминание обрывалось. Похожий на привидение мальчик стоял словно вкопанный, с ужасом и болью на лице, указывая палочкой на тихую скелетоподобную Беллатрису Блэк сквозь полупрозрачную ткань Мантии невидимости. Они застыли в каменном коридоре перед толстой металлической дверью с простым замком, озарённые светом от человеческой фигуры, глубоко в созданном человеком аду.

Гермиона силой воли вытолкнула себя из жидкости воспоминаний в Омуте памяти, и её стошнило на пол.

Глядя на неё, Гарри почувствовал подступающий к горлу кислый комок. А когда Гермиона взглянула на него, её глаза были застывшими и мёртвыми, словно камень.

– Но… ты теперь главный, Гарри, – её голос был очень тихим. – Просто закрой Азкабан. Пусть его разрушат. Освободи всех, Гарри. Сделай… сделай что-нибудь.

Она в отчаянии повесила голову.

– Исправь это.

– Я не могу, – сказал он голосом столь же тяжёлым, как и скорбь в его сердце.

Хоть он и знал, что последует дальше, и надежда словно птица трепетала в глубинах его души, хоть он и осознавал, что Гермиона должна знать, если она будет действовать… но он делал ей больно. Он снова делал ей больно, пусть так и было правильно для неё и для всего мира, и абсолютно необходимо.

– Я просто… это… – у Гарри были подготовлены слова, но сейчас они казались совершенно неподходящими. – Большую часть заключённых освободили, за исключением… самых ужасных. Я не могу остановить это… не могу исправить… я не могу отправиться туда сам. Я правда не могу. Я слишком… Важен. Сейчас я слишком важен. Я не могу рисковать собой и будущим этого мира. Не могу, пока путь к лучнику и скорпиону… пока… Слова застряли у него в горле. Обет и логика могли удержать его от действий, но не могли прекратить чувство стыда.

– Они не закроют его. Они не понимают… не до конца, – сказал он.

Пальцы Гермионы впились в камень под ней. Ногти судорожно царапали поверхность, и их блеск становился тусклым от серой пыли.