Удовлетворение расползается по всей грудной клетке, кровь согревается в жилах, когда в памяти проносятся слова моего дяди:

«Чем быстрее ты завоюешь его расположение, тем быстрее завоюешь доверие».

Майкл приближается ко мне – настолько, что я чувствую запах крахмала от его одежды, – наклоняется и прижимается губами к моей щеке. От такой откровенности у меня сводит живот. Я оглядываю двор, пытаясь уловить реакцию людей и понять, обычная ли это манера поведения или нечто особенное, предназначенное только для меня, но кроме нескольких человек, рассредоточенных по территории двора, никто не обращает внимания на нас. Впрочем, я все равно чувствую на себе их пристальные взгляды.

Майкл обнимает меня за талию.

Понимая, что у меня нет выбора, я позволяю ему прикоснуться: королю нельзя отказать, да и мне не хочется прослыть занудой. Все, что мне остается, – продолжать осматривать двор. И вот тогда, в самом дальнем углу, я замечаю прелестную плакучую иву, под ветвями которой притаилась фигура, не сводящая с меня глаз.

От его взгляда мне становится не по себе.

Король Майкл что-то шепчет мне на ухо, и я бездумно соглашаюсь: уж слишком я поглощена глазами незнакомца. Причем я точно знаю, что должна отвернуться… но не могу: я не в силах себя заставить. В его взоре читается вызов, от которого невольно цепенеешь; он сковывает позвоночник, раздражает нервы, разжигает тягу к победе в этой зрительной схватке. Но и мужчина не сдается: он загадочно улыбается, прислонившись к стволу дерева, запускает руку в всклокоченные черные волосы и смахивает со лба непослушные пряди.

При взгляде на суровые черты его бледного лица, на пальцы, украшенные серебром, на точеную челюсть, на темные чернила на предплечьях дыхание сбивается. И тут мое сердце замирает: я замечаю шрам, тянущийся через надбровную дугу и упирающийся в щеку, едва заметный с большого расстояния и довольно бледный, по сравнению с пронзительным нефритово-зеленым цветом его глаз.

Меня бросает в дрожь: я понимаю, кто он такой.

Если бы даже я не потратила годы на кропотливое знакомство с семьей Фааса, репутация этого человека говорит сама за себя: слухи о его похождениях и скверном характере доходят даже до самых дальних уголков Глории Терры.

Говорят, он настолько же опасен, насколько и сумасброден, и мне строго-настрого запретили иметь с ним дело.

Тристан Фааса.

Младший брат короля.

Принц со шрамом.

<p>Глава 4</p>

ТРИСТАН

– Какая она?

Я перевожу взгляд на Эдварда.

Большинство людей считают его моим близким и единственным другом, хотя на самом деле приятелей у меня нет, ибо дружеские отношения переменчивы и зачастую сводятся к пустой трате времени. Но если уж говорить начистоту, Эдвард единственный, кому я доверяю настолько, что позволяю ему держаться рядом. К тому же у него звание генерала королевской армии, а это значит, что у него есть доступ ко всем нужным мне сведениям без свидетелей и лишних вопросов.

Эдвард, обладатель худощавой фигуры и спадающей на брови белокурой шевелюры, расположился в кресле в другом конце комнаты. Я тем временем смотрю на массивный деревянный стол, поглаживая рисовую бумагу: прежде чем запечатывать ее, нужно убедиться, что содержимое хорошо завернуто.

– Она… – я смолкаю, стряхивая с пальцев липкие остатки табака, – …заурядна.

Откинувшись на спинку кресла, я чиркаю спичкой о шершавый край коричневого коробка «Люцифер», впиваюсь взглядом в ярко-оранжевый отблеск пламени и завороженно наблюдаю за танцем огня, жар от которого все настойчивее лижет мне кожу. Переместив пламя к кончику папиросы, я делаю затяжку и жду, когда спичка потухнет.

– Ты только что назвал заурядной невесту Майкла Фааса? – веселится Эдвард.

Я тихонько напеваю, вызывая в памяти девушку, которая недавно появилась на пороге замка: с большими глазами, черными непослушными волосами и безудержным желанием понравиться. Меня раздражала ее милая улыбка и манера хлопать ресницами, когда она смотрела в сторону Майкла.

И все-таки не мой брат запятнал ее щеки розовой краской.

– При дворе судачат, что она первая красавица, – продолжает Эдвард.

– Мои стандарты гораздо выше, чем у придворных, – отвечаю я, закидывая на стол ноги, обутые в черные сапоги. – Она миловидная, но толку от нее никакого, как и от всех остальных.

– А что тебе нужно, кроме красоты? – пожимает плечами Эдвард. – Философские мудрости?

Я откидываюсь на спинку кресла, наклоняя его назад, и смотрю на потолок с фактурным рисунком. Мне почему-то холодно, хотя в углу комнаты в очаге полыхает огонь. А может, это стынет то место, где раньше находилось сердце? Место пустое, наполненное тоской. Место, которое жаждет хаоса, лишь бы увидеть хоть чуточку огня.

Поднеся самокрутку к губам, я затягиваюсь – дым проникает в горло, в легкие, принося успокоение, невозможное в отсутствие табака.

– Эдвард, мне крайне тревожно, что ты недооцениваешь женское коварство. Они ведь волки в овечьей шкуре. Никогда об этом не забывай.