Читаем Шоколад (СИ) полностью

Ярко светило солнце, под ногами был травяной ковёр, место было знакомо. Я хотела вспомнить, но озарение, мелькнувшее в памяти, исчезло. Меня отвлекли поцелуи, мягкие скольжения рук по телу, шорох одежды и стальные глаза, завораживающие и опасные.

— Не надо вспоминать. Память — это больно.

Он ласкал меня губами и ладонями, безмолвно уговаривал отдаться в его власть, поверить и расслабиться. Боль уйдёт из памяти, раны души заживут, забудется стыд, вина, страх. Я словно раздвоилась. Смутно помня что-то ужасное, сливалась в нежном, страстном поцелуе, вступая на неизведанную, незнакомую тропу, начиная всё сначала.

— Прошу тебя…

Так просит воды одинокий путник, проведший в пустыне века без неё.

— Можно?

Тёплая гладкость кожи была знакомой, будто когда-то я знала эти изгибы, родинку на левой стороне груди, широкие напряжённые плечи. Его руки пропускали сквозь пальцы мои пряди с трепетной нежностью, я отвечала поцелуями, чувствуя на губах солёный вкус моих слёз. Неловкость первого узнавания растворилась между двумя обнажёнными телами. Хрупкость первого прикосновения перерастала во всепоглощающую страсть.

Всё случилось само собой, как и должно быть. Я не успела испугаться, как почувствовала проникновение, и застонала, раскрываясь сильнее, позволяя войти полностью. Это было как в первый раз. Правильный, настоящий первый раз моей испуганной, не верящей в сказки женской сущности. С упоением и отчаянием я принимала его, зная, что ничего никогда не будет между нами. Знать и сдаваться — было величайшей ошибкой и единственно верным выбором. Я доверилась ему, сдалась полностью и окончательно. Сдалась его настойчивым прикосновения, жадным поцелуям, нежным, бережным, иступлённым движениям.

Я взмыла вверх на небесных качелях, вылетела в открытый космос, оставляя во Вселенной яркий росчерк вспыхнувшей и погасшей кометы. Скрытый в вечности, благословенный момент близости вычеркнул прошлое, даровав забвение, оставив меня в счастливой беспамятной эйфории до утра.

Я проснулась, ощущая тяжесть руки на животе. Пётр лежал на боку, не прижимаясь ко мне. Повернув голову, я всмотрелась в его даже во сне строгое выражение лица. Спит настолько чутко, что проснуться может от любого шороха. Убаюканная ночью нежностью и какой-то странной обречённостью мужчины, я поняла, он тоже знает — наша близость только на одну ночь.

Прислушалась к себе. Болезненный бесконечный страх перед ним исчез. Нежный доктор наложил швы на незаживающую рану, и она затянулась подсыхающей, саднящей корочкой. Ночью я обнажила не только тело, но и душу. Доверилась ему, и всё случилось, как должно быть по-настоящему между мужчиной и женщиной.

Странно, сейчас я лежала голой, и не боялась его поползновений. Небесный часовщик сжалился над маленькой пчёлкой, и ей не пришлось ждать восьмидесяти лет, чтобы на исходе жизни позволить себе накрасить губы красной помадой.

Интересно, как он поведёт себя, когда проснётся? Я смотрела на чуть смуглую кожу, темные ресницы, на очертания скул и губ, на тёмные волосы, жесткость которых я проверила ночью. Он был моим палачом и спасителем — ужасная, бомбическая смесь. Нельзя привязываться к нему, нельзя возвращаться туда. Пасечник, как бездна внедрился в меня гораздо сильнее, чем я предполагала, просочился в кровь бесконечной тоской и неразгаданной тайной. Только сейчас, осознав глубину ловушки, я поняла, что сама себя в неё загнала.

* * *

Ночью всё произошло как в сладком дурмане, смягчило остроту воспоминаний, затуманило разум. Да, хотелось расслабиться, довериться и ни о чём не думать. Но возвращаться в колонию, из которой я еле вырвалась? Никогда, ни за что…, мне надо к сыну, прямо сейчас.

Мгновения уходили, исчезали, лишали меня смелости. Я чуть сдвинулась, перевела дух, выползла из-под руки полковника, оставшись лежать на самом краешке кровати.

— Доброе утро, — негромко произнёс он и открыл глаза. — Я сейчас приготовлю завтрак.

Было глупо вскакивать голышом, хватать одежду и убегать.

— Ты можешь не смотреть на меня так испуганно?

Нет. Ты начальник колонии

Пасечник не стал родным после ночной близости. Доверие — не оргазм, не вспышка на солнце, не двести тысяч, хотя они очень грели сердце. Я по-прежнему не знала этого человека. Сказав нестандартному психологу Назару, что полковник не опасен, я ошиблась. Его желание увезти меня в колонию было смертельно опасно. Колония не сломила меня физически, но моя психика была на пределе. Я сама не верила в то, что выдержала. Сейчас полковник, судя по его взгляду, хотел продолжить эксперимент.

— Я понял, — со знакомой ледяной интонацией ответил мужчина. Откинул одеяло, встал с кровати и вышел из комнаты.

Я не закрыла глаза, не смутилась, глядя на его атлетическую совершенную спину, на четкие проработанные мышцы. Достойный мужской экземпляр, подаривший мне незабываемую ночь нежности — единственную прекрасную ночь в моей жизни, которая больше не повторится.