Читаем Шейдисайд полностью

А спустя три или четыре недели после нашего приезда, я, одеваясь,  неловко зацепила ногой половицу  и вывернула ее. Нэнси кинулась коршуном, закрывая от меня то, что лежало под половицей, но я успела заметить блеск золотых украшений и несколько бумажных купюр.

– Что это? – я еще ничего не поняла, только удивилась.

– Не твое дело! – отрезала Нэнси, нашаривая выпавшую половицу.

– Но… ты это… взяла?

– Я ничего не крала, если ты это имеешь в виду, – фыркнула Нэнси.

– Тогда откуда?..

– Не твое дело, – повторила Нэнси и медленно улыбнулась. Она выглядела с этой улыбочкой, как кошка, вдосыта налакавшаяся сливок; и я тут же решила, что больше ни за что никогда не буду ее расспрашивать.

После этого случая наша дружба  – и до того скорее вынужденная нашим тесным соседством, чем истинная, основанная на душевной близости – совсем разладилась. Меня  смущало другое. Если эти вещи действительно украдены и миссис Симмонс найдет тайник, то Нэнси может попробовать свалить вину на меня. Ее слово против моего, и кому поверят? А учитывая, что Нэнси никогда не брезговала выпить в компании экономки рюмку-другую… На следующий день после нашей ссоры под половицей уже ничего не было; я утешала себя тем, что если я не смогла отыскать новый тайник Нэнси, значит, она перенесла его из комнаты в место, которое не бросит на меня подозрений. Кошмары отнимали у меня столько сил, что сквозь призму бессонницы мне почти все казалось не стоящим внимания, и вскоре я прекратила  думать о  Нэнси.

А через день после нашей ссоры я в первый раз увидела хозяина Шейдисайда. Случилось это так: миссис Симмонс, пребывая в крайне раздраженном состоянии духа, послала меня отыскать Фаркера. Я знала, что чаще все он бывает в двух местах: лаборатории и библиотеке. Лаборатория внушала мне суеверный страх, и я решила начать с библиотеки.

Но, с трудом открыв массивную дверь, я застыла на пороге, ошеломленная видом стеллажей, поднимавшихся  к самому потолку. У нас дома тоже был – нет, не шкаф, а книжная полочка, и мама любила читать вслух нам с отцом «Робинзона Крузо» по вечерам; но все наши немногочисленные книги ушли к старьевщикам и букинистам, когда матушка заболела. А здесь… мне показалось, что здесь стоят все книги мира, стройные, позолоченные корешки переплетов уходили рядами в бесконечность. Задрав голову вверх и пытаясь сосчитать полки,  я   почувствовала  головокружение и пошатнулась… но тут я услышала голос, который не позволил мне упасть.

Он был негромким, но предельно отчетливым. Он был бархатистым и мягким, но под этой мягкостью и спокойствием ощущалась скрытая сила, подобная мощному течению полноводной реки. А слова, которые он произносил, рассекали воздух, словно меч, или опускались легким перышком. Эти слова… одно за другим… мои шаги…один за другим.

Скрывшись за стеллажом, я слушала, впитывала и наблюдала. Винтерсон оказался высоким, худощавым,  с безупречной осанкой и неподобающе коротко и неровно остриженными светлыми, почти белыми  волосами – словом, ничего общего с тем поседевшим и сгорбленным отшельником, которого рисовало мое воображение. Скупыми, но точными жестами он подчеркивал значение произносимых им строк, я была заворожена, наблюдая за ним, как больше никогда в жизни – хотя после мне довелось видеть игру сэра Генри Ирвинга в расцвете его таланта.

Повернувшись ко мне спиной, он читал, не глядя в раскрытую перед ним книгу.  Джон Донн, его любимый поэт, как я узнала после…

                     Пик истины высок неимоверно;

                     Придется покружить по склону, чтоб

                     Достичь вершины, – нет дороги в лоб!

                     Спеши, доколе день, а тьма сгустится –

                     Тогда уж будет поздно торопиться.

                                               (Перевод Г. М. Кружкова)

И только произнеся последнюю строку, он обернулся. Застигнутая врасплох, я была слишком смущена и растеряна, чтобы отвести взгляд, и я смотрела на него в упор.

– Кто ты? – мягко, убрав сталь и оставив только бархат, спросил он.

Я, рассматривая его удлиненное бледное  лицо, идущие вразлет брови, серые глаза, опушенные густыми, почти белыми ресницами,  узкие губы,  не сразу вспомнила, кто я и где я.

– Я ваша новая горничная, сэр.

– Да, действительно... фартук… И как тебя зовут?

– Эллен, сэр.

После каждого «сэр», я, как Алиса, на всякий случай делала реверанс.

– Эллен?

Он повторил мое имя, словно попробовал его на вкус.

– Тебе понравилось это стихотворение?

– Мне понравилось, как вы его читаете, сэр.

– И долго ты слушала?

– Недолго, сэр. Только несколько последних строк.

– Что ж, – нахмурился он, – тогда я прочту его тебе заново.

Я в совершеннейшей растерянности наконец вспомнила, зачем же я сюда пришла.

– Но меня прислали сюда за мистером Фаркером, его ищет миссис Симмонс, мне нужно это передать, – на одном дыхании выпалила я, опустив глаза.

– Хорошо, – задумчиво произнес Винтерсон и вдруг резко повысил голос: – Фаркер!