Читаем Шейдисайд полностью

Миссис Симмонс, как я довольно скоро поняла, слишком увлекалась визитами в подвалы Шейдисайда, где хранилось спиртное; дорогие вина экономка благоразумно обходила стороной, поэтому от нее обычно густо пахло пивом или джином. Фаркер ее не выносил: он затевал перебранку или сбегал, и я вздыхала с облегчением. Терпеть общество миссис Симмонс было намного легче: она ставила стул как можно ближе и указывала, где я оставила пятна,  резким, как у чайки, голосом, а затем каменела на стуле, свесив голову на грудь, и волны храпа взметали выбившиеся из-под чепца полуседые пряди волос.

…Я помню, как она расхохоталась, когда я спросила, где же будет проходить служба; ведь я видела, что двери часовни забиты досками, а шпиль деревенской церквушки был слишком далеко, чтобы можно было туда успеть на утреннюю службу пешком. (Несколько строк зачеркнуты)

После изгнания священника Винтерсон объявил себя атеистом.

Нэнси это не слишком обеспокоило; она рассказала мне, какой гнусавый был у проповедника голос в той церкви, куда она ходила последние полгода. «Хотя бы никто скрести по ушам не будет, да и поспим подольше», – попыталась она меня утешить. Но мне этого было недостаточно, я едва удержала слезы, вспомнив свою матушку и ее специальную «воскресную» шляпку. Под конец из нее выпала половина перьев, но она все равно считалась праздничной; матушка надевала ее и шла со мной в церковь, пока ее слабых сил хватало на спуск и подъем по лестнице и два переулка.

Отчасти из-за этих воспоминаний, отчасти из духа противоречия я решила все-таки посетить часовню. Пусть вход заколотил наглухо лично Винтерсон, но разбитые и выпавшие стекла в окнах давали возможность спокойно пройти внутрь.

Но лучше бы я туда не заходила.

Снаружи крошечная часовня, несмотря на заколоченный вход, смотрелась мирно и жизнерадостно благодаря сочетанию белых колонн и розовых стен, чей цвет еще не успел окончательно поблекнуть. Статуи  в нишах зеленым плащом укутал и наполовину скрыл плющ, который несколькими веточками успел зацепиться за острый шпиль и теперь  победно трепетал на ветру резными листьями.

Я была готова к запустению, грязи, полуразбитым витражам, проросшим у разбитых окон сорнякам. Но я застыла, глядя на массивные деревянные скамьи, изрубленные, перевернутые;  на  расколотую пополам кафедру, вмятины в стенах и валяющиеся на полу сгнившие обрывки ткани и щепки, в которых угадывалась позолота нимбов; на раскрошенные гипсовые части тел  святых и ангелов – их пухлые детские ручки и ножки смотрелись особенно жутко;  на Христа с половиной лица, измаранного чем-то темным.

Я подобрала юбки и стала пробираться  к алтарю. Я  пыталась прочитать молитву, но язык и губы словно заледенели. Под ногами у меня хрустели разноцветные осколки стекла.

Как могла, я старалась оттереть Его лицо и тело, сведенное крестной мукой, но пятна впитались в дерево и не желали исчезать. Под влиянием разлитого в воздухе часовни безумия мне показалось, что единственный уцелевший глаз Христа смотрит на меня не скорбно, а гневно, – и я с тихим вскриком отдернула ладонь. Я отступила назад и упала, изрезав руки о пурпурный осколок витража. Глядя на падающие с кончиков пальцев красные капли, я вдруг поняла, что пятна на Его лице и теле – это кровь, и, спотыкаясь, побежала прочь.

Той ночью мне в первый раз приснился кошмар. Я запомнила его, потому что он повторялся бесчисленное количество раз, но тогда я проснулась, чувствуя только, что должна что-то сделать и не могу, и от собственного бессилия у меня сдавило горло.

Мне снилось, что не было ни верха, ни низа, только темнота. Я ничего не видела,  не понимала, открыты или закрыты у меня глаза,  не ощущала собственного тела и не могла шевельнуть даже кончиком пальца. Единственным ориентиром был глухой  ритмичный звук, похожий на тяжелый вздох.

И я, плавая в этой темноте, вдруг ощутила чье-то присутствие за  спиной; к вздохам прибавились рыдания, а затем и шепот. Вначале я не могла разобрать ни единого слова, но вдруг из невнятных женских причитаний вырывалось и прозвенело в  голове слово «убейте».

Женщина за моей спиной плакала не о том, что ее убили… напротив, чем отчетливей становились ее слова, тем ясней я понимала, что она терзается из-за того, что еще жива, и с необыкновенной страстностью умоляет  ее убить. Я содрогнулась от ее мольбы, и цепенящий ужас наконец-то заставил меня проснуться.

Но через три дня кошмар повторился. Он не отпускал меня до конца моего пребывания в Шейдисайде, до той самой ночи, когда… но я забегаю вперед.

С Нэнси, хотя кошмары ее не беспокоили,  тоже творилось что-то неладное. Она невольно будила меня, почти каждую ночь забираясь в кровать перед самым рассветом, хотя мы вдвоем задували свечу и  ложились спать не позже десяти. На мои расспросы она,  усмехаясь,  говорила, что из-за этого жуткого дома опять начала бродить во сне;  в детстве с ней будто бы уже случались припадки сомнамбулизма.