Читаем Щит полностью

— Да. Час назад, — кивнул Ганновей. — В вечерних новостях. Имена, фото, выдержки из записи переговоров мистера Коскинена с Бюро. Теперь вы опасные агенты иностранных держав.

— Проклятье! Я надеялся, что у нас еще есть время, — воскликнул Трембицкий. — Видимо, дело с китайцами кончилось. Теперь они все силы бросят на нас, Пит.

— Что от вас хочет СБ? — спросил Ганновей.

— Это длинная история, — ответил Трембицкий, — вы услышите ее, если…

— Я знаю, что все члены Экспедиции на Маркс изолированы, и терялся в догадках, почему. Мне очень жаль сына Ната.

— Если вы спрячете этих молодых людей, то поможете освободить заключенных, — сказал Трембицкий. — Нам нужно спрятать их на некоторое время — может, на месяц. Вы знаете, что в связи с арестом Дэйва все убежища Ната просматриваются агентами. Можете вы позаботиться об этих молодых людях?

— Где я их спрячу? Здесь? Это смешно. Я, разумеется, сочувствую им, так как они в тяжелом положении, но почему я должен жертвовать собой, своей семьей и своим благополучием?

— Разве вы не хотели бы избавиться от Маркуса? — спросил Трембицкий. — У Пита есть кое-то, что можно использовать в борьбе против него.

Выражение лица Ганновея не изменилось, но он казался явно взволнованным.

— Садитесь и расскажите мне.

— Вы, наверное, не очень верите мне, — начал Трембицкий. — Все-таки вы и мы с Натом во многом расходимся во взглядах, но вы отлично знаете, что мы не провокаторы.

Ганновей покачал головой:

— Да, мы расходимся во взглядах. И, кроме того, я действую не один. Мои союзники не знают вас лично. Их нужно убедить, что риск оправдан.

— Значит, окончательное решение примут они?

— Да… Но если у вас есть нечто, что поможет сбросить Маркуса и не допустить появления нового шефа СБ… — Ганновей показал кивком на генератор у ног Коскинена, — …то иногда возможны и исключения.

— Возможности прибора очень большие, — сказал Трембицкий. — Мы бы не отдали его в ваши руки, если бы не были в безвыходном положении. Послушайте, Каре, только не обижайтесь, насколько можно верить вашим друзьям?

— Полностью — до тех пор, пока вы хотите того же, что и они.

— Какие же у них цели?

— Почитайте Карлеса, и вы все поймете. Мы просто его последователи.

— Так вы утверждаете. Но он же не первый пророк в истории, чье учение извращается его последователями.

— Он еще жив и руководит нами. Профессор в Колумбии. Я часто вижусь с ним. — Ганновей сел, нахмурился и обратился к Коскинену: — Послушай, если ты являешься тем, из-за кого весь этот шум, то тебе принадлежит решающий голос. Что ты думаешь? Ты можешь довериться мне без всякой гарантии или уйдешь отсюда и забудешь обо мне навсегда. В последнем случае я ничего никому не скажу, хотя меня самого могут постигнуть крупные неприятности, если тебя схватят и подвергнут психологическому исследованию. Но я надеюсь, что ты доверишься мне.

— Я… — Коскинен облизнул губы. — Я не… я так мало знаю о Земле… я не могу…

Вивьен положила руку ему на колено.

— У него не было времени разобраться в земных делах. Откуда ему знать, кто его друзья?

— Мы не можем долго сидеть и спорить, — сказал Ганновей. — Но подождите… у меня есть предложение. Почему бы нам не пригласить Карлеса? Он изложит вам свои доктрины, доктрины эгалитарианства. И тогда вы сможете решить, будете ли вы их поддерживать.

— О, мы не хотим, чтобы еще кто-нибудь узнал, что эти люди с нами, — сказал Трембицкий.

— Это не проблема, — сказал Ганновей. — Он уже много лет слеп. И мы представим вас под вымышленными именами.

— И он явится сюда? — спросил Коскинен.

— Он часто приходит ко мне вечером, чтобы поболтать, потому что очень одинок на этом свете.

— Значит, нам придется прослушать лекцию по социологии, — пробормотал Трембицкий.

— Я думаю, мистер Ганновей прав, — сказал Коскинен. — Вам, наверно, трудно меня понять, но когда мы были на Марсе, мы старались выяснить, что же необходимо прежде всего для понимания любой ситуации. И решили, что одно из первых мест принадлежит эмоциям. Это именно то, чего нельзя вычитать в учебниках логики. Это то, что человек ощущает подсознательно.

— Я позвоню ему, — встал Ганновей и вышел.

Трембицкий покачал головой:

— Мне бы хотелось побольше знать об эгалитарианцах, прочувствовать их убеждения. Пока я могу только предполагать. Может быть, будет неплохо поговорить со стариком. Скорее всего, он не догадывается о существовании подполья, но иногда по корням можно судить о дереве. — Он прикурил сигарету, а затем добавил: — Иногда.

Вернулся Ганновей.

— Все прекрасно. Он сейчас выезжает. Я сказал ему, что у меня присутствуют люди, которые долгое время были за границей и хотели бы встретиться с ним. — Он хмыкнул. — Оран Карлес святой, но не лишен тщеславия.

Некоторое время они ждали, а когда вскоре прибыл Карлес, все перешли в гостиную.