Читаем Шарлотта Корде полностью

Случай, действительно, курьезный. Ибо с именем Шарлотты Корде, скорее, связывают «религию кинжала», как назвал Мишле стремление молодых людей нанести «исторический удар кинжалом»: «Известный покровитель героических убийц, Брут, бледное воспоминание о далекой Античности, отныне преобразился в новое и более могущественное, более соблазнительное божество. О ком теперь мечтает юноша, жаждущий нанести исторический удар кинжалом? Кого он видит в своих снах? Призрак Брута? Нет, очаровательную Шарлотту, пурпурным вечером являющуюся к нему в красном плаще в кровавом ореоле июльского солнца». «Мы, дети Афин и Рима, познавали свободу в одеждах величественных фурий Корнеля. Преступление пробуждало в нас энтузиазм, когда оно само карало преступление. Отринув душу, мы заполняли пустоту инстинктом и логикой львов», — писал Нодье о молодых людях, чье взросление пришлось на годы революции.

Монтаньяры и впавшие, по словам современников, «в бредовое состояние» почитатели Марата изо всех сил старались представить Шарлотту Корде грубой мужеподобной женщиной. «Подобно существам, коих нельзя причислить ни к одному из полов, дикий убийца Марата исторгнут адом на погибель человеческого рода. Так набросим же покров забвения на память о нем. И пусть легковерные художники прекратят придавать облику его чарующие свойства красоты. Пусть возмущенные взоры наши увидят его среди фурий Тартара», — сказал небезызвестный маркиз де Сад, или, как тогда называли его, гражданин Сад в речи, посвященной памяти Марата и Лепелетье. Но никакие гневные речи и заметки не повлияли на мнение последующих поколений.

«Шарлотта Корде впервые в мире совершила убийство, каковое нельзя считать преступлением», — писал Бонвиль через пять лет после гибели нормандской девы. «Бесценные свидетельства, протокол ее допроса и ее письма дают лишь несовершенное представление о том, кем она была. Надо было видеть и слышать ее. Как жаль, что ответы ее записывал Фукье, а не кто-нибудь другой! Отчего столь прекрасная рука замаралась в крови чудовища? Каким образом веселость и легкость ее характера способствовали точности ее удара, ее стоическому поведению в смерти? Все, что она сделала, свидетельствует о ней как об истинной республиканке; устами ее говорила сама мудрость; являя собой образец женского совершенства, она сохранила девическую стыдливость и невинность. Она могла бежать, но она этого не сделала. Она считала это убийство необходимым и добровольно расплатилась за него собственной жизнью. Она пожелала смыть своей кровью блеск озарившей ее славы. Измученная, избитая, попираемая ногами сторонников секты Марата, она предстала перед судьями после трех дней тюрьмы. Душа ее спокойна; она только что написала отцу, попросив у него прощения за то, что распорядилась своей жизнью без его согласия. Судьи увидели перед собой не яростную мстительницу, заученно твердящую о своей невиновности, а исполненную сочувствия жертву, решившую посвятить себя спасению отечества. Она уверена, что принесла осудившему ее народу мир, и не упрекает его за неблагодарность; скорбные взоры, которые бросает она на зрителей, говорят о том, что она сочувствует им. Она презирает своих судей, но не оскорбляет их. Она отвечает всем, даже Фукье-Тенвилю, который, посреди дебатов, иронически спрашивает ее, сколько она сделала детей. "Я вам уже сказала, — покраснев, отвечает она, — что я никогда не была замужем!" Святотатцы захотели в этом убедиться: они копались в ее останках! Она была девственна… Она вызывает восхищение даже у тех, кому заплатили, чтобы проклинать ее».

Действительно, Шарлотта вызывала восхищение у всех, кто не находился под гипнозом мученичества Марата и не обязан был проклинать его убийцу «по должности». «Есть поступки, которые находятся выше людского разумения и суждения. И не нам выносить оценку таким решениям, осуждать Шарлотту Корде за то деяние, за которое потомки так восхищаются Брутом. Предоставим слово правосудию, пусть говорит закон, а мы почтительно набросим покрывало на заблуждения добродетели», — писали современники, пытаясь примирить героизм Шарлотты и совершенное ею убийство. Пылкий почитатель Шарлотты Корде, девятнадцатилетний Шарль Нодье, прибывший в Париж спустя шесть лет после ее гибели и поселившийся в гостинице «Провиданс» в комнате, где жил его кумир, был так счастлив этим, что целых три недели буквально не выходил из номера. Из состояния болезненного экстаза Нодье вывел Франсуа Фейяр, прежний рассыльный, ставший хозяином этой гостиницы. Нодье называет его «почтенным старцем», хотя в то время Фейяру исполнилось всего сорок два года. Вот как описывает Нодье состоявшийся между ними разговор:

«Настал день, когда я даже не смог встать с кровати. Фейяр пришел проведать меня, и я спросил:

— Не вы ли тот самый Пьер Франсуа, который утром 13 июля 1793 года провожал мадемуазель д'Армон в Пале-Рояль?

Он кивнул утвердительно, и я продолжил: