Читаем Шань полностью

— Там я чувствовала себя совсем как дома, — продолжала Ци Линь с легким удивлением в голосе. — Я не понимаю, как такое оказалось возможным. Я знаю джунгли. Я жила там. И там я чувствую себя дома. Вы сами мне время от времени говорили об этом.

— Верно.

— Значит, город...

— Город — всего лишь сон.

— Однако он выглядел совсем как настоящий. Я видела все до мельчайших подробностей... Улицы, дома, магазины... Даже людей.

— Каких людей? — полковник Ху выпрямился. Проведя ладонью по затылку, он вытер руку о штаны.

— Не знаю.

— Но ведь ты сказала, что видела все до мельчайших подробностей.

— Да, видела.

— Тогда опиши мне этих людей.

— Не могу.

— Нет, можешь.

Ци Линь от неожиданности вскрикнула: ее глаза наполнились страхом. Какая жалость, —подумал полковник Ху. — Гак они совершенно теряют свой удивительный блеск.Подернувшись мутной пленкой, глаза девушки действительно лишились своей неповторимости.

—Нет!

— Рассказывай!

— Не могу!

— Рассказывай! — полковник Ху вдруг понял, что он перешел на крик.

Крепко схватив девушку, он с силой тряс ее. Он задыхался от ярости, ибо заунывный, похоронный вой проклятых призраков стоял у него в ушах.

Захлебывающаяся от слез Ци Линь походила на нежный стебелек, согнувшийся перед ураганом.

— О Будда! — вырывалось из ее дрожащих губ. — Будда, защити меня!

Взбешенный окончательно, полковник Ху затряс ее с удвоенной силой.

— Не смей взывать к Будде! Это запрещено! Категорически запрещено!

Ослепленная, оглушенная Ци Линь поперхнулась и стала ловить воздух ртом. Она почувствовала себя во власти сил, куда более могущественных, чем она, угрожавших самим основам новой жизни, к которой ее приучили. Это означало возврат к боли, ужасной, острой, раскатывающейся по всему телу, боли, за которой таилась чернота, внушавшая девушке непреодолимый ужас.

Ци Линь отчаянно сопротивлялась. Полковник с такой силой тряс ее, что она билась грудью о его грудь, а ее слезы чертили полосы по его щекам, попадая ему в глаза и на губы.

Полковник Ху чувствовал тепло ее тела. Дрожь девушки передалась ему, и, совершенно не задумываясь, что делает, он обнял Ци Линь и прижал ее к себе.

Полковник действовал, подчиняясь инстинкту, как ведут себя дикие животные в лютую стужу, когда, забыв про извечную вражду, они прижимаются друг к другу во имя выживания. Не только жалость к девушке, но и инстинкт самосохранения двигали полковником, хотя сам он вряд ли отдавал себе в этом отчет.

— Малышка, — бормотал он. — Малышка. Он прислушивался к тихим всхлипам, к которым примешивались мучительные стоны десятков, сотен тысяч искалеченных, морально изуродованных во имя разрушительной, нигилистической идеологии, не ведающей жалости и сомнений. Тех самых десятков и сотен тысяч, чьи останки и кровь, смешавшись с глиной, образовывали зловонную жижу, которая просачивалась даже в его армейские сапоги и жадно чавкала под ногами.

Он чувствовал, как девушка все сильней прижимается к нему. Ее рыдания постепенно стихали, по мере того как цепкие когти страха отпускали ее сердце.

От девушки исходило необычайное тепло, и полковник Ху с немалым удивлением отметил про себя сей факт. Он вовсе не был убежденным холостяком. Скорей напротив: он искал наслаждения в объятиях многих женщин. Эти женщины не походили друг на друга во многом, часто во всем, но одна черта была общей у всех: их точно выточенные из алебастра бедра оставались, несмотря ни на что, холодными и неподатливыми. Их нефритовые ворота напоминали тоннели из тщательно отполированного мрамора.

Однако сейчас полковнику Ху казалось, что он прижимает к себе жаркое, июльское солнце, а не крошечную хрупкую женщину-девочку. Постепенно, не сразу, он стал замечать, что его организм вполне определенным, недвусмысленным образом реагирует на этот поток лучистого тепла.

Ци Линь слегка зашевелилась, и полковник издал слабый стон.

Происходило нечто незапланированное и нежелательное. Хуже того, совершенно немыслимое. Тем не менее, ощущение тепла, источник которого прятался между бедер Ци Линь, было настолько восхитительным, что полковник Ху ничего не мог с собой поделать.

Он вовсе не хотел приходить в возбужденное состояние, однако не желал лишаться столь нужного ему живительного тепла. Их объятия становились все более тесными.

Полковник Ху старался убедить себя в том, что не хочет ее; не имеет права хотеть. Ее нефритовые ворота были для него столь же запретны, сколь для нее упоминание имени Будды. Разве он не получил в свое время вполне ясное предостережение от Чжинь Канши? Эта ягодка еще не созрела. Однако это не означает, что она не опасна. Напротив, она смертельно опасна.