Читаем Сердце бури полностью

Мирабо. Швырнуть их в камин? (Де Робеспьер покорно отдает ему бумаги. Видно, с каким облегчением граф расслабляет мышцы.) Вы должны как-нибудь непременно заглянуть ко мне на ужин, де Робертпир.

Де Робеспьер. Спасибо, с удовольствием. Не тревожьтесь о бумагах – у меня остался черновик, по которому я смогу прочесть мою речь. Я всегда сохраняю черновики.

(Уголком глаза Мирабо видит, как Дюровере встает, задевает кресло и незаметно прикладывает руку к сердцу.)

Мирабо. Тейтш.

Де Робеспьер. Не зовите слугу, я сам найду выход. Кстати, мое имя Робеспьер.

Мирабо. А я думал «де Робеспьер».

Робеспьер. Нет, просто Робеспьер.

Д’Антон пришел в Пале-Рояль послушать Камиля. Он бродил в толпе, ища опоры, чтобы скрестить руки и наблюдать за происходящим с бесстрастной улыбкой. Камиль резко заметил:

– Вы не можете всю жизнь вот так ухмыляться. Пришло время занять позицию.

– Вы советуете мне притворяться?

Теперь Камиль постоянно был с Мирабо. Его кузен де Вьефвиль предпочитал его не замечать. В Версале депутаты выступали, как будто в этом есть какой-то смысл. Когда слово брал граф, поднимался гул неодобрения, словно шорох осенних листьев. Двор до сих пор не прислал за ним, и по вечерам, чтобы подбодрить себя, он нуждался в компании. Граф убеждал Лафайета привести с собой либерально настроенных дворян. Поговорите с бедными кюре, просил он аббата Сийеса, чаяния простого народа им ближе, чем нужды епископов. Аббат складывал пальцы домиком: это был спокойный, хрупкий, бледный мужчина, который ронял слова, словно они высечены на камне, никогда не шутил и не спорил. Политика, говорил он, это наука, которую я довел до совершенства.

Затем граф принимался наседать на мсье Байи, которого депутаты третьего сословия избрали своим председателем. Мсье Байи хмуро смотрел на него: он был знаменитым астрономом, и его разум, как кто-то сказал, был обращен скорее к революциям[11] небесным, нежели к земным. Революция была у всех на устах – не только в Пале-Рояле, но и здесь, среди кистей и позолоты. Вы могли слышать его из уст депутата Петиона, когда тот склонял напудренную голову к уху депутата Бюзо, привлекательного молодого адвоката из Эвре. Двадцать-тридцать депутатов постоянно сидели вместе, часто недовольно роптали, иногда смеялись. Первую речь депутата Робеспьера исключили из регламента по формальной причине. Все гадали, как ему удалось с самого начала так огорчить графа. Мирабо прозвал его «бешеным ягненком».

Архиепископ Экса явился к депутатам третьего сословия с черствым, как камень, куском черного хлеба, проливая крокодиловы слезы. Он увещевал их перестать тратить время в тщетных дебатах. Люди голодают, а вот то, что они едят. Он предъявил хлеб депутатам, мягко сжимая кусок большим и указательным пальцами, затем вытащил вышитый гербами платок и стряхнул с рук сине-белую плесень. Отвратительно, согласились депутаты. Лучшее, что они могут сделать, сказал архиепископ, это забыть процедурные разногласия и создать общий с двумя другими сословиями комитет, чтобы обсудить, как одолеть голод.

Робеспьер поднялся и направился к трибуне. Он подозревал, что его попытаются задержать, видел, как депутаты вскакивают со скамей, чтобы успеть первыми, поэтому по-бычьи опустил маленькую аккуратную голову, всем видом давая понять, что готов отбросить с пути любого. Если объединиться с другими сословиями хотя бы на одно заседание, ради единственного голосования, третье сословие проиграет. Это трюк, и архиепископ явился, чтобы его провернуть. Несколько шагов были долгими, как поле битвы, и он карабкался на холм, по колено в грязи, выкрикивая: «Нет, нет, ни за что!», а ветер относил в сторону его голос. Сердце как будто подпрыгнуло и застряло в глотке комом в точности того же размера, что кусок хлеба на ладони у епископа. Он обернулся, увидел поднятые озадаченные лица и услышал свой отчетливый яростный голос:

– Так пусть продадут свои кареты и пожертвуют деньги беднякам…

Какое-то мгновение никто не понимает, что происходит. Ни хлопков, ни удивленного ропота. Депутаты встают, чтобы рассмотреть человека на трибуне. Его бросает в краску. Здесь все начинается: шестое июня тысяча семьсот восемьдесят девятого года, три пополудни.

Шестое июня, семь вечера, дневник Люсиль Дюплесси:

Должны ли мы вечно пресмыкаться? Когда же мы обретем счастье, которого жаждем? Человека легко ослепить – забывая себя, он думает, будто счастлив. Но на свете нет счастья, одна лишь химера. Если мира больше не существует, может ли он исчезнуть? Говорят, не будет ничего. Ничего. Солнце навеки погаснет. Что случится тогда? Каким будет это ничто?

Люсиль медлит, сомневаясь, не стоит ли подчеркнуть «ничто»? Нет, в этом нет нужды.

Ее отец говорит:

– Ты не ешь, Люсиль. Ты таешь на глазах. Что стало с моей милой дочуркой?