Читаем Сердце бури полностью

Мирабо (отклоняясь от темы). Неккер. Бога ради, кто такой ваш Неккер? Чем он заслужил свой пост? Что делает его таким привлекательным? Я скажу вам что – у него нет ни долгов, ни любовниц. Возможно, это то, чего жаждет нынешняя публика – швейцарского скрягу без яиц? Нет, Дюмон, этого можете не писать.

Дюмон. Можно подумать, вы завидуете Неккеру. Его посту министра.

(2:45. Входит Тейтш с клочком бумаги. Мирабо на ходу забирает его и сует в карман.)

Мирабо. Забудьте вы о Неккере. Кому он нужен, ваш Неккер. Вернемся к теме. Выходит, надеяться мы можем только на духовенство. Если мы убедим их к нам присоединиться…

(В три пятнадцать он вытаскивает из кармана клочок бумаги.)

Мирабо. Де Робеспьер. Да, вот так имечко. Теперь все зависит от этих девятнадцати священников. Мне придется произнести речь, в которой я не просто предложу им присоединиться, а попробую их вдохновить – это будет великая речь. Которая напомнит священникам об их долге и интересах.

Дюровере. Речь, которая, помимо прочего, прославит в веках имя Мирабо.

Мирабо. Вот именно.

(Входит Тейтш.)

Мирабо. Боже правый, сколько можно? Ты хлопаешь дверью каждые две минуты. Мсье де Робеспьер еще здесь?

Тейтш. Да, мсье.

Мирабо. Вот это терпение. Хотел бы я быть таким терпеливым. Что ж, из христианского милосердия предложи славному депутату чашку шоколада, Тейтш, и скажи, что я скоро освобожусь.

(4:30 утра. Мирабо говорит. Время от времени он останавливается перед зеркалом, репетируя эффектный жест. Мсье Дюмон заснул.)

Мирабо. Мсье ле Робинпер еще здесь?

(5:00. Львиное чело разглаживается.)

Мирабо. Благодарю вас, благодарю вас всех! Сумею ли я когда-нибудь достойно вас отблагодарить? Сочетание вашей эрудиции, мой дорогой Дюровере, с вашим храпом, мой дорогой Дюмон, ценнейшим из ваших талантов, вместе с моим непревзойденным ораторским гением…

(Тейтш заглядывает в дверь.)

Тейтш. Вы закончили? Он еще тут.

Мирабо. Наш великий труд завершен. Зови его, зови.

(За спиной депутата из Арраса, когда тот входит в душную комнатку, брезжит заря. От табачного дыма у него щиплет глаза. Депутат расстроен: сюртук помялся, перчатки утратили свежесть – теперь ему придется вернуться домой, чтобы переодеться. Мирабо, чья одежда пребывает в еще большем беспорядке, изучает его: молодой, худосочный, усталый. Де Робеспьер с усилием улыбается, протягивает маленькую ладонь с обгрызенными ногтями. Не глядя на нее, Мирабо изящным движением кладет руку ему на плечо.)

Мирабо. Мой дорогой Робиспер, присядьте. Есть куда?

Де Робеспьер. Не беспокойтесь, я просидел достаточно долго.

Мирабо. Прошу простить меня. Дела…

Де Робеспьер. Не извиняйтесь.

Мирабо. Я хочу быть доступен любому депутату, который захочет со мной встретиться.

Де Робеспьер. Я не задержу вас надолго.

(Перестань извиняться, говорит себе Мирабо. Ему все равно, он сам сказал, что ему все равно.)

Мирабо. Что привело вас ко мне, мсье де Робертспьер?

(Депутат вынимает из кармана несколько сложенных листков, протягивает их Мирабо.)

Де Робеспьер. Это речь, которую я собираюсь произнести завтра. Вы не могли бы взглянуть и сказать, что вы думаете? Она довольно длинная, а вы, вероятно, собирались ложиться…

Мирабо. Конечно, я взгляну, никаких затруднений. О чем ваша речь, мсье де Робеспер?

Де Робеспьер. Моя речь призывает духовенство присоединиться к третьему сословию.

(Мирабо отворачивается, сжимает бумаги в кулаке. Дюровере обхватывает голову руками и тихо стонет. Но когда граф оборачивается к де Робеспьеру, его лицо невозмутимо, а голос шелковый.)