Читаем Сердце бури полностью

Дантон. Робеспьер заходил к Камилю поздно вечером. Я был там с Люсиль. Не подумайте ничего плохого. Служанка Жанетта глаз с нас не сводит. Хотя чем, по их мнению, я собираюсь заниматься с женщиной на седьмом месяце? Но где же Камиль? Вы должны быть на месте, если Робеспьеру придет охота вас навестить. Молодой Максимилиан был слегка раздражен. Люсиль поймала мой взгляд – она понятия не имела, где пропадает Камиль.

– Могу предложить вам на выбор несколько мест, – сказал я. – Но самому вам ходить туда не советую, Макс.

Он вспыхнул. Дурные мысли. На самом деле Камиль наверняка за рекой, выступает перед одним из тех нелепых женских объединений, которые они с Маратом всячески поддерживают. Общество юных дам за членовредительство маркизов, клуб «Торговки рыбой за демократию», ну, в таком роде. У Неподкупного столько поклонниц, что, если он войдет во время выступления обожаемого ими Камиля, дамы окончательно утратят благоразумие и начнут набрасываться на прохожих.

Он спросил, может ли подождать. Дело не терпит отлагательства.

– Даже до утра?

– Я тружусь, не зная ни дня ни ночи, – объяснил он. – Впрочем, как и Камиль. Обычно, когда он мне нужен, он всегда на месте.

– Но не сегодня, – заметил я. Люсиль обратила ко мне умоляющий взор.

Мы просидели больше часа, но до чего же тяжело ему дается пустая болтовня! Именно в тот вечер Лолотта попросила его стать крестным их ребенка. Максимилиан был польщен. Она напомнила ему, что выбор имени – привилегия крестного. Он сказал, что у них непременно родится сын, и мы должны дать ему вдохновляющее имя – имя великого человека, прославленного республиканскими добродетелями. Ибо отныне республика для нас не политическое устройство, а состояние умов. Максимилиан размышлял над греческим и римским именами, пока не объявил, что мальчика назовут Горацием, в честь поэта.

– А если родится девочка? – спросил я.

Люсиль мягко ответила, что имя кажется ей подходящим, но я видел, она прикидывала в уме, как избегнуть неловкости, обращаясь к ребенку в обычной жизни. Возможно, сказала она, вторым именем станет Камиль?

– Тоже славное имя, – улыбнулся Робеспьер.

Затем мы сидели и смотрели друг на друга. Все-таки я заставил его подозревать, что носитель славного имени проводит время у шлюх.

Камиль объявился около двух и спросил, кто из нас пришел первым. Услышав ответ, понимающе кивнул, но не расстроился. Люсиль не стала спрашивать, где он был. Ах, вот это жена! Я пожелал всем доброй ночи, а Робеспьер с Камилем пустились в обсуждение каких-то дел Коммуны, как будто сейчас два часа дня, а грубых слов попросту не существует.

Робеспьер: такие, как Люсиль, бывали и раньше. Об этом пишет Руссо. Робеспьер отложил книгу, но пометил абзац.

Должно быть, такое случается. В доме Демуленов было на удивление спокойно. Разумеется, они с ним не откровенничали. Люди вообще испытывали склонность ограждать его от многого.

Они просили его стать крестным их ребенка – или не крестным, поскольку вряд ли младенца будут крестить по католическому обряду. Люсиль обмолвилась об этом, когда он заглянул к ним (поздно, почти среди ночи) и обнаружил ее наедине с Дантоном. Он надеялся, что все это пустые слухи. Надеялся, что способен в это поверить.

При его появлении служанка удалилась, а Дантон отчего-то расхохотался.

Им с Дантоном было что обсудить, и он мог свободно говорить при Люсиль – она была в курсе событий и могла высказаться очень здраво. Однако Дантон пребывал в странном настроении: полувоинственном, полунасмешливом. Робеспьер не мог подобрать ключ к собеседнику, и разговор не клеился. Внезапно он ощутил почти физическое давление Дантоновой воли. Ему хотелось, чтобы Дантон ушел. Впоследствии он недоумевал, почему, чтобы успокоиться, ему пришлось сжать ладонями подлокотники кресла. Как раз в эту минуту Люсиль заговорила о ребенке.

Он был польщен. Это объяснимо: он самый старый друг Камиля. К тому же едва ли у него будут собственные дети.