Читаем Сердце бури полностью

Некоторое время они обсуждали имя. Может быть, это выглядело сентиментально, но он до сих пор помнил наизусть все стихи Камиля. Пишет ли он теперь? Нет, ответила Люсиль и нервно рассмеялась. А если находит старые стихи, то восклицает: «Это хуже, чем у Сен-Жюста!» – и швыряет их в камин. На миг Робеспьер ощутил себя глубоко оскорбленным – будто его мнение оспорили.

Люсиль извинилась и вышла поговорить с Жанеттой.

– Гораций-Камиль, – промолвил Дантон. – Думаете, это имя принесет ему удачу?

Робеспьер улыбнулся, рассчитано тонко. Если потомкам суждено его помнить, пусть в веках останется холодная сдержанность его улыбки, как останется мощь Дантона, его энергия, лицо со шрамами. Возможно, улыбка выглядела саркастической, покровительственной или неодобрительной – другой у него не было.

– Я думаю, Гораций… – сказал он. – Великий поэт, истинный республиканец. Если не брать во внимание поздние стихи, в которых его, вероятно, заставили льстить Августу.

– Да, – сказал Дантон. – Стихи Камиля вам льстят; впрочем, зря я сказал «льстят», я не смог подобрать нужного слова.

Ему пришлось стиснуть зубы. Чтобы стиснуть зубы, достаточно об этом подумать.

– Как я сказал, это славное имя.

Дантон откинулся в кресле, вытянул длинные ноги и проговорил, намеренно растягивая слова (по-другому этого не описать):

– Хотел бы я знать, где сейчас пребывает носитель славного имени.

– Не знаю.

– Не знаете.

– А что вы думаете?

– Вероятно, занимается каким-нибудь непотребством в публичном доме.

– Не понимаю, какое право вы имеете так думать. Не понимаю, о чем вы говорите.

– Мой дорогой Робеспьер, я и не жду, что вы поймете, о чем я говорю. Я был бы потрясен, если бы вы меня поняли. Вы разрушили бы мои иллюзии.

– Тогда к чему этот разговор?

– Я полагаю, вы не в состоянии вообразить и половины того, на что способен Камиль, не так ли? – заинтересованно спросил он.

– Это его личное дело.

– Вы меня удивляете. Разве он не публичная персона?

– Публичная.

– А значит, по вашему мнению, ему положено быть добродетельным. Однако Камиль не таков.

– Я не желаю знать…

– А я требую, чтобы вы знали. Ради общественного блага. Камиль…

Вернулась Люсиль. Дантон рассмеялся:

– В следующий раз, Максимилиан, обещаю посвятить вас во все подробности. Поразмыслите об этом.

(Заседание якобинского клуба. Выступление мсье Робеспьера.)

Из зала. Деспот!

Мсье Дантон (председатель). Тишина. Порядок. Мсье Робеспьеру несвойственно проявлять деспотизм, если речь не идет о деспотизме чистого разума.

Из зала. Демагог проснулся!

Мсье Дантон. Я не демагог, и я давно уже борюсь с искушением высказаться. Я разоблачу тех, кто бахвалится служением народу. Пришло время дать отпор тем, кто последние три месяца подвергает сомнению храбрость человека, свидетельством бесстрашия которого служит сама революция…

Робеспьер – якобинцам, десятого мая 1792 года: «Чем сильнее вы меня отталкиваете, чем яростнее рвете человеческие связи, тем больше оправданий я нахожу в собственной совести и тем более убеждаюсь, что я прав».

Эпизоды из жизни бриссотинского министерства:

Генерал Дюмурье прибыл в якобинский клуб, в котором состоял. У него была выправка настоящего солдата, на обычно бесстрастном лице отражалась работа ума. На некогда припудренных волосах красовался алый колпак, так называемый фригийский. Он пришел, чтобы припасть к святыне патриотизма (можете использовать любую неуклюжую метафору) и получить отцовский совет и наставление.

Никогда еще министры так себя не вели.

Патриоты с беспокойством поглядывали на Робеспьера – на его лице отражалось презрение.

Мсье Ролан, министр внутренних дел, ожидал в Тюильри представления королю. Придворные в ужасе разбежались. Он не понимал, в чем дело: его чулки являли следы свежей штопки. Церемониймейстер отвел Дюмурье в сторону и прошипел:

– Как его представлять? У него на башмаках нет пряжек!

– Нет пряжек? – развеселился генерал. – Увы, мсье, тогда все потеряно.

– Моя дорогая мадам Дантон, – сказал Эро де Сешель, – какой превосходный обед. Я не прощу себе, если теперь мы начнем говорить о политике.

– Моя жена реалистка, – заметил Дантон. – Она знает, что политика оплачивает обеды.

– Я привыкла, – ответила Габриэль.

– Вы интересуетесь государственными делами, дорогая моя? Или они вас, скорее, утомляют?

Она не успела подумать над ответом, но улыбнулась, чтобы исключить любую двусмысленность того единственного ответа, который она могла дать:

– Я к ним привыкла.

– И мы должны последовать вашему примеру. – Эро повернулся к Дантону. – Если Робеспьер не намерен с ними мириться, его дело. Эти люди: бриссотинцы, роландисты, жирондисты, называйте как хотите, – теперь они у власти. Между ними нет согласья, у них нет стратегии, за исключением военной, а положение все хуже, и они должны это признать.

– У них есть рвение, – заметил Дантон. – Они искусные спорщики. Им не хватает догматизма. А еще эта ужасная женщина.

– И как только этой малышке удалось так прославиться?

Дантон раздраженно фыркнул:

– Мы у них обедали. Лучше не напоминайте.