Читаем Сердце бури полностью

– Смерть австрийской сучке, – сказал нетрезвый певец. – На виселицу шлюху Людовика Капета. Повесить Вавилонскую блудницу, отрезать ей сиськи.

В коридоре раздалось мерзкое хихиканье. Пронзительный молодой голос истерически расхохотался:

– Да здравствует Друг народа!

Другой голос он не разобрал, затем кто-то сказал совсем рядом:

– Говорит, получил семнадцать заключенных и не знает, куда их девать.

– Обхохочешься, – ответил молодой голос.

Мгновение спустя камеру залил оранжевый свет факела. Робер поднялся на ноги. В проеме двери возникли головы, к его облегчению пока еще соединенные с телами.

– Выходи.

– Я могу идти?

– Иди, иди. – Голос был трезвый, раздраженный. – Мне нужно где-то разместить больше сотни тех, кто был на улице без законного оправдания. А тебя снова посадим через несколько дней.

– А кто ты вообще такой? – спросил молодой человек с пронзительным голосом.

– Профессор права, – ответил тот, что в подбитых железом башмаках. Он тоже был пьян. – Верно, профессор? Мой старый друг. – Он обнял Робера за плечи, обдав его перегаром. – Как поживает Дантон? Вот кто герой!

– Вам виднее, – сказал Робер.

– Я его знаю, – объявил коллегам тот, что в башмаках. – Дантон мне сказал – мне, который знает о тюрьмах все, – вот как стану заправлять в городе, велю тебе согнать сюда всех аристократов и отрезать им головы. А за это будешь получать хорошее жалованье на государственной службе.

– Не заливай, – сказал молодой. – Ничего тебе Дантон не говорил. Ты, старый пьяница. Палачом у нас мсье Сансон, а до него был его отец, а до отца дед. Хочешь лишить его работы? Ничего тебе Дантон не говорил.

Франсуа Робер был дома. Кофейная чашка плясала у него в руках, непрестанно звякая о блюдце.

– Кто бы мог подумать, что это будет так тяжело? – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривая. – Что арест, что освобождение. Луиза, мы забыли, с кем имеем дело. Забыли про невежество этих людей, их жестокость, способность делать дикие выводы!

Она вспоминала Камиля два года назад. Герои Бастилии на улицах, кофе стынет рядом с кроватью, следы паники в его ужасных, широко расставленных глазах.

– Якобинцы раскололись, – сказала Луиза. – Правые вышли из клуба и собираются создавать свой. Все друзья Лафайета, все, кто поддерживал Мирабо. Остались Петион, Бюзо, Робеспьер – кучка.

– Что говорит Робеспьер?

– Он рад, что разделение совершилось. Теперь он может начать с чистого листа, на сей раз вместе с патриотами. – Она забрала у него из рук чашку и притянула голову мужа к своему животу, гладя его по волосам. – Робеспьер выйдет на Марсово поле. Не сомневайся, он покажет свое лицо. В отличие от тех, кто с Дантоном.

– Но кто подаст петицию? Кто представит кордельеров?

Нет, только не это, подумал он.

Рассвет, Дантон хлопает его по спине.

– Вы молодец. Не сомневайтесь, мы не оставим вашу жену. И, Франсуа, кордельеры никогда вам этого не забудут.

На рассвете они сошлись в кабинете Дантона с красными стенами. Слуги еще спали на антресолях. Слуги видят свои сны, предназначенные для слуг, подумала Габриэль. Она принесла мужчинам кофе, избегая их взглядов. Дантон передал Фабру экземпляр «Друга народа», тыча в страницу пальцем:

– Здесь сказано – не понимаю, откуда это взялось, – что Лафайет намерен стрелять в толпу. «Поэтому, – говорит Марат, – я намерен стрелять в генерала». Теперь, когда это случилось, а ночью нас предупредили…

– Нельзя ли это остановить? – спросила Габриэль. – Нельзя ли все отменить?

– Отослать толпу домой? Поздно. Люди собрались праздновать. Петиция – только часть праздника. И я не отвечаю за действия Лафайета.

– Наверное, мы должны бежать, Жорж? Я не возражаю, только скажи, что мне делать. Объясни, что происходит.

Дантон колебался. Инстинкт говорил ему, сегодняшний день кончится плохо, бросай все и беги. Он оглядел комнату, ища того, кто выскажет его мысль вслух. Фабр открыл было рот, но Камиль не дал ему заговорить:

– Два года назад, Дантон, вы могли позволить себе закрыть дверь и работать над делом, связанным с экспедицией груза. Сегодня все иначе.

Дантон смотрел на него, обдумывая, кивая. Они ждали. Солнце взошло, начинался новый день грозовой, удушающей, невыносимой жары.

Марсово поле, праздник, толпа в нарядной одежде. Женщины с парасольками, собачки на поводках. Малыши липкими ручонками цепляются за материнские юбки. Люди купили кокосы и не понимают, какой в них прок. Штыки вспыхивают на солнце, люди берутся за руки, подхватывают детей с земли, толкаются и зовут отошедших в сторону родных. Ошибка, должно быть, вышла ошибка. Взвивается красный флаг военного положения. Какой флаг? Сегодня же праздник! Ужасы первого залпа. Назад, спотыкаясь, кровь распускается лужами на траве, пальцы хрустят под ногами, копыта крошат кости. Спустя несколько минут все кончено. Будет им урок. Солдаты свешиваются с седел и блюют.