Читаем Семейщина полностью

Аноха Кондратьич и Ахимья Ивановна стали меж собою поговаривать, — как бы спасти единственного наследника от такой напасти, от беды отвести его. Они соглашались друг с другом, что не плохо бы женить парня, к дому привязать. Но Никишка не проявлял пока охоты жениться, ни к одной из знакомых девок не льнул, — не к кому было и сватов посылать старикам.

Пить наловчился Никишка куда с добром; всякого мужика перепьет и на ногах удержится. Не берет его хмель, не хлипкий он. Но ведь и в пьянстве тоже нет радости, не то все это. И однажды, сидя за поллитровкой с каким-то квелым пареньком, Никишка горько сказал:

— Нам бы учиться, а мы вот пьем… Бросать это надо…

И вот по весне был объявлен набор прицепщиков… Мудрено ли, что взыграло Никишкино сердце? И для него нашлось дело по душе! Теперь он не станет баловаться, пить от безделья, от скуки беспросветной.

Таков был Никишка, сынок Анохи Кондратьича, одним из первых завербованный на работы при тракторе. Но еще раньше попросилась у Епихи к трактору Грунька…

3

Близко принял к сердцу Епиха горе своей сестры. Только в Мухоршибири, дожидаясь, пока выйдет она из больницы, Епиха впервые, кажется, оглянулся назад, в прошлое, и увидал: никогда-то он по-настоящему не интересовался Грунькиной судьбой, близко не подходил к ее жизни, думам и чаяниям. Ну, живет себе и живет Грунька под одной кровлей с ним, работает, любит он ее братской любовью, и она его, друг друга с полуслова как будто понимают… а дальше что? А дальше — ничего, выходит, ничего не понимал он в Груньке, раз такое проглядел! У него были свои дела: артель, Лампея, дети, мужики, район, да мало ли что! — и думалось, что с сестрою все в порядке, что нет у нее другой жизни, отдельной от жизни его семьи. Ан нет: не все, значит, в порядке, и у Груньки есть своя особая жизнь, не видная постороннему глазу.

Два раза в день забегал он в больницу справляться: что с ней, как она себя чувствует? В первый же день он узнал, что Грунька разрешилась и ребенок мертвый.

Фельдшерица объявила ему, что мертворожденного матери не показали, да и сама она не пожелала на него взглянуть, только улыбнулась просветленно, сказала: «Ну, и слава богу!»

Понял с тех слов Епиха: рада несчастная, что сама судьба заступилась за нее, от позора и дальнейших страданий уберегла, — напрочь оборвалась нить, которая крепко связывала бы ее с Ванькой, долго бы бередила душу воспоминаниями о мимолетном неудавшемся счастье.

Грунька стала отпрашиваться у докторов, чтоб скорее отпустили ее домой; она ссылалась на то, что чувствует себя хорошо, совсем-совсем нигде не болит у нее и что ее ждет брат, председатель артели, занятой человек.

— Кабы не уехал, не дождавшись, — убеждала их Грунька. Конечно, не это заставляло ее торопиться с выпиской из больницы, — без нее Епиха не уедет, что напрасно, — долгое отсутствие из родного гнезда пугало ее.

Собрались они с Епихой в два счета, Лампеи дома не было. Епиха успел только крикнуть, уже стоя в сенях, бабке Алдошихе:

— С Грунькой несчастье! Фельдшер приказал в Мухоршибирь везть, операцию делать!

И как ни тяжко ей было в тот миг, она поневоле улыбнулась: нашел что соврать сметливый Епиха, из какой угодно западни он вывернется.

Но как ни ловко обдурил он домашних, Грунька все же тревожилась, коротая в больнице медлительные часы: кто-кто, а уж Лампея-то наверняка ахает о ней, судачит с бабкой насчет внезапной хворости, ждет не дождется Епиху, может быть, успела уж в Краснояр сбегать, новостью поделиться… бабы узнают, чего доброго, понесут по деревне худую молву, потом выспрашивать начнут… Да и брата артельщики хватятся — по какой, мол, такой причине умчался… Шила в мешке не утаишь.

Через сиделок Грунька передала Епихе, чтоб поскорей забрал он ее, вез домой. Епиха понял, о чем тоскует она, и пристал доктору. Ему и самому хотелось живее развязаться с Мухоршибирью — дома ожидали неотложные дела, не говоря уже о том, что он умчался, ничего не сказав Лампее, да еще кинул напоследок о сестренке тревожное слово… Епихе удалось улестить доктора обещанием полегоньку доставить больную домой, немедленно уложить в постель…

Всю обратную дорогу Грунька была грустна и молчалива. Епиха не решался расспрашивать ее ни о чем: ни о ребенке, ни тем более о Ваньке. Хоть и тороплив и сбивчив был ее рассказ о своей любви по дороге в Мухоршибирь и он многого не уяснил себе, Епиха все же боялся возвращаться к этому горькому событию, напоминать ей о Ванькиной непереносимой измене, — к чему ворошить незажившую рану? Только в самом конце пути, когда спускались они с хонхолойской покати и Грунька увидела В ямине родную деревню, она стала робко просить брата, чтоб никому не проговорился он, что было с нею, по какому случаю возил он ее в район, чтоб ни одна душа живая о том не проведала.

— Соврать сумеем, не бойсь! — с добродушным смешком заверил Епиха. — Да уж и соврали… Так всем и станем говорить, кто с расспросом полезет: схватила, мол, грыжа, мочи нет… ну, вырезали в больнице. Идет?.. Только вот, — посерьезнел он. — Лампее-то правду придется сказать.